— Ты же мой сын. — Эрешгун снова улыбнулся. — И ты молод. А боги еще никогда не создавали юношу, которого не нужно было бы время от времени спасать от собственной глупости. Ну что, согласен на такую сделку? Я одолжу тебе выкуп за невесту, а ты вернешь его из будущей прибыли.
— Да, — решительно произнес Шарур.
НЕТ!
Если бы поблизости висел бронзовый колокол вдвое выше человеческого роста, это слово могло бы вылететь из него. Слово прогремело в голове Шарура так громко, что он пошатнулся и чуть не упал под его весом. Рядом пошатнулся отец. У Шарура мелькнула мысль о демоне землетрясения Пузуре, решившем как раз в этот момент тряхнуть Гибил. Но нет, слово прозвучало лишь внутри него; отец вздрогнул от того же. Никто вокруг не кричал, дома на улице Кузнецов не шатались и не рушились.
НЕТ.
Слово снова громом прозвучало для Шарура и Эрешгуна. Призрак деда Шарура тоже услышал его, и едва слышно взвизгнул от страха. Но его визг затерялся среди гулкого эха, трижды повторившего пресловутое «Нет».
— Голос бога, — выдохнул Эрешгун.
— Да. — Шарур вздрогнул, как в лихорадке. Люди плели интриги, люди хитрили, люди поколениями трудились, чтобы добыть хоть крошку свободы от воли богов. Богам не приходилось хитрить или думать, как обмануть людей. Боги владели силой. Стоило им заметить, что люди пытаются их обхитрить... О, они все замечают!
Энгибил снова заговорил, вколачивая слова в головы Шарура и Эрешгуна:
— Я держу в своих руках клятву Шарура, сына Эрешгуна. Я храню в своем сердце клятву Шарура, сына Эрешгуна. Клятвы не избежать. От клятвы не уклониться. Шарур, сын Эрешгуна, поклялся моим именем заплатить выкуп за невесту, дочь Димгалабзу, прибылью от путешествия, которое он только что совершил. Он вернулся без прибыли. Значит, у него нет выкупа за невесту. Я не хочу, чтобы надо мной смеялись мои собратья-боги. Никто не скажет обо мне: «Смотрите, вот Энгибил, чье имя люди произносят всуе». Слушайте меня и повинуйтесь, жители Гибила.
Так же внезапно, как возник, Энгибил исчез. И отец, и сын, бледные и дрожащие, смотрели друг на друга.
— Никогда, — медленно произнес Эрешгун, — я не слышал, чтобы Энгибил говорил так.
— А я помню подобное, — верещащим голосом вклинился призрак дедушки Шарура, — а еще мой дед рассказывал мне, что такое частенько случалось в его дни. Я ведь знал, что у вас, умников, в один прекрасный день будут неприятности, я знал это, знал. — Призрак говорил злорадно и одновременно испуганно.
Шарур молчал. Он посмотрел на отца. Эрешгун тоже молчал. Вот это обеспокоило Шарура больше всего на свете. Нет: больше всего на свете его, конечно, обеспокоил голос бога, грохотавший в голове. Пожалуй, ничего страшнее ему испытывать не приходилось. Но отец, не находящий слов, также напугал его. От его молчания событие становилось еще более грозным. А ведь отец — поживший мужчина.
Шарур всегда был твердо уверен, что отец запросто может решить даже более сложные проблемы, чем те, с которыми сталкивался сын. В конце концов, отец для этого и нужен.
Эрешгун все молчал и молчал. Шарур онемевшими губами выдавил:
— Что нам теперь делать?
Отец встряхнулся.
— Сделаем то, что собирались: поговорим с кузнецом Димгалабзу. — Он с трудом вздохнул и последний раз содрогнулся. — Только теперь нам придется сказать ему то, о чем мы говорить не собирались. Если он, конечно, захочет нас слушать.
— Неужели мне неоткуда ждать помощи? — жалобно проговорил Шарур. Настроение было такое, что в пору заплакать.
— Пока ничего не могу придумать, — ответил Эрешгун. — Идем.
Что оставалось делать Шаруру? Он поплелся за отцом к дому кузнеца Димгалабзу.
— Подождите немного, — сказал им Димгалабзу. Он возился возле огня. Вынул щипцами глиняный тигель и быстро разлил расплавленную бронзу в три формы, поровну в каждую. Глазомер у него был прекрасный. Металла хватило точно на три формы. Димгалабзу вытер мокрый лоб. — Вот теперь порядок, — удовлетворенно вздохнул он. — Теперь пойдем пить пиво.
— Что ж, не откажемся, — согласился Эрешгун. Здесь, в кузнице, он выглядел увереннее, чем на улице.
Шарур тоже почувствовал облегчение, его собственный дух потихоньку возрождался. Как и в кузнице Абзуваса, сына Ахияваса, в горах Алашкурру, здесь не ощущалось присутствие враждебных богов. Обработка металла обладала собственной силой; здесь умели заставить твердое течь, как жидкое, а затем снова делали твердым, но на этот раз уже превращая в форму, определенную кузнецом.
Димгалабзу хлопнул в ладоши.
— Пива! — крикнул он. — Пива главному торговцу Эрешгуну и его сыну Шаруру. И подайте соленой рыбки к пиву!
Шарур ожидал появления раба с пивом и миской соленой рыбки, но вместо раба пиво принесла Нингаль. Это была честь, оказанная знатным гостям. Нингаль улыбнулась Шаруру через плечо и вышла. Ее улыбка словно ножом ударила Шарура, а когда он вымученно улыбнулся в ответ, нож повернулся в ране.
Совершили требуемое возлияние, прочли нужные заклинания, а после отец и Димгалабзу отхлебнули пива. Потянувшись за соленой рыбкой, Димгалабзу поинтересовался:
