Шадрен смутился и отвел взгляд. Он не знал, что говорить и как оправдаться. Ее тело было ангельского происхождения, лишенное половых признаков, но он на него и не претендовал. Его интересовала только кровь, что текла в ее венах.
— Можешь промолчать, — милостиво разрешила богиня. — Отдых закончен.
Он искал этот проклятый сосуд, пока не начали болеть глаза, затем вслепую шарил руками, ощупывая предметы неизвестного назначения. И все это время его терзало чувство стыда и вины, соединенные в той идеальной пропорции, что толкает нас на отчаянные поступки. В итоге Шадрен решил осматривать завалы поверхностно, ходя между ними с лампой в руке. Споткнулся, упал, встал и продолжил поиски. Его взгляд блуждал, ни на чем долго не задерживаясь. Звероловный капкан, который защелкнулся на его ноге и оцарапал ботинок, пустой флакончик в форме песочных часов, еще пахнущий духами, воронья стая на тонких жердочках, отлитая из металла и изъеденная ржавчиной, ворох льняных бинтов, пожелтевших от времени, кремень и трут в резной шкатулке из чистого серебра. Гора писем в разноцветных конвертах, не имеющих ни отправителя, ни адресата. Целое семейство кукол, которым удалили глаза. Осколок голубого стекла с тупыми краями и крошечным флотом на его поверхности: работа настолько тонкая, что, казалось, ее выполнили феи.
Когда гонг ударил снова, он его не услышал. Его окружали сполохи и тени, в ушах стоял непрекращающийся звон, затылок охватывала тупая боль. А потом нога увязла в чем-то податливом и мягком. Экзалтор наклонился, движимый шестым чувством, что наконец-то нашел искомое.
Сосуд с широким раструбом пульсировал в его руках, урчал, как желудок, дергался и сокращался, будто что-то переваривал. Шадрен посветил внутрь и увидел ряды зубов, облитых зеленоватой слизью, ровными кольцами уходящие во тьму. Этот сосуд был глубок, как колодец без дна, и мог вместить всю вселенную. В голове резко прояснилось, экзалтор издал радостный крик, эхом отозвавшийся под сводами.
Морта появилась немедленно. Ей хватило одного короткого взгляда.
— Это он. Живоглот. — Она взяла у него сосуд, прижала к себе это мерзкое, извивающееся чудовище. Оно сразу притихло, успокоилось, будто ребенок на руках у матери. — Пойдем.
Богиня зашагала вперед. Шадрен не шелохнулся, только смотрел ей вслед. Он и сам рад был уйти отсюда, но оставалось кое-что еще. Кое-что предельно важное.
— В чем дело? — спросила Морта, оглянувшись через плечо.
— Как насчет благодарности? — Он говорил так, будто сплевывал кровь, в глазах стояла мука. — Я… ослабел. Ты знаешь, чего я хочу.
— И у тебя хватает наглости?
Ее голос был пронизан льдом.
— Хватает. Я нравлюсь тебе, — осмелел экзалтор, делая шаг. Он поднял лампу высоко над головой, чтобы видеть ее лицо. Страх уходил, а его намерения крепли. — Я единственный человек, который тебе когда-либо нравился.
— Я не могу удовлетворить твою просьбу, — отрезала она.
— Это не просьба. Это требование оплатить должок.
Молчание повисло в воздухе душной пеленой. Морта плавно опустила живоглота на землю, и он задергался с прежним усердием. Потом она устремила глаза на Шадрена, и в этом взгляде были и злость, и упрек, и холодная ярость. А он жаждал — и не мог противиться этому желанию, каким бы абсурдным оно сейчас ни казалось.
— Я испепелю тебя на месте, даханавар.
— Испепеляй? — предложил он.
И в два стремительных скачка, незаметных для человеческого глаза, оказался рядом. Небрежно отодвинул ногой хрюкающий сосуд, схватил богиню за руки и заломил их за спину. Морта не вскрикнула — он не подозревал, сделал ли ей больно. Шадрен не мог отвести глаз от жилки на ее шее: ему казалось, что он слышит ток медовой крови, курсирующей по венам, крови наивысшего качества.
— Ну? — грубо спросил он.
— Не сюда, — прошептала Морта. — Надо там, где не видно. Отпусти.
Он разжал руки, потрясенный ее внезапной покорностью. Богиня помассировала запястья, затем приподняла край куртки вместе с рубашкой, обнажив живот. Ткнула пальцем в левый бок, показывая ему, где следует кусать.
Шадрен издал глухой животный стон и рухнул на колени.
— Свет и тень, — прохрипел он, обращаясь то ли к Морте, то ли к ее гладкому беломраморному боку. — Я твой раб, твой верный пес, отныне и навсегда.
(Летиция)
— А раньше ты твердил, что нам нельзя этого делать.
— Можно, если очень хочется, — сказал он и добавил уже серьезнее: — Доверься мне.
Летиция поцеловала его, откинулась на спину и долго смотрела в темноту над головой. Рано или поздно им придется выйти отсюда, а она не подозревала, что творится за окном. Стояла тишина: не было слышно ни голосов, ни лязга оружия, ни топота ног. Как будто все умерли, как будто темнота сгустилась и задушила их. От этой мысли ей стало не по себе.
— Что теперь с нами будет?
Ланн качнул головой.
— Не знаю, касатик.
Это слово почему-то рассердило ее.
— Так не называют девушек, — сказала она.
— А мне хочется тебя так звать.
— А как же госпожа ведьма и все такое?
— Какая из тебя ведьма, касатик?
