– Спросите их самих, я могу отвечать только за себя. Жаль, что он не успел.
Элиана глотнула кофе, бросила взгляд на Алекса и продолжила:
– У всех нас есть тихая гавань, которую мы пытаемся сохранить чистой и неприкосновенной. Так мы убеждаем себя, что, в сущности, нормальны. У клерка, игнорирующего несчастную женщину в очереди, у продюсера реалити-шоу, пустившего под откос жизнь одного из участников, и даже у кровожадного диктатора, отдавшего приказ уничтожить целую деревню, – у всех есть что-то в жизни, что они сохраняют незапятнанным: семья, дети, коллекция марок, стихи, записанные в маленький блокнот. Так люди убеждают себя, что их темные стороны – это вынужденная уступка обстоятельствам. Что поделать, меня вынуждают идти на это. Нужно чем-то поступиться, чтобы прокормить себя. Чтобы выжить, приходится приносить жертвы во имя того, что действительно важно. Но вот он я, простой и чистый, без пятнышка, вот он я, настоящий. Такая «чистая зона» делает нас чуть менее невыносимыми. Может быть, я ужасный босс, который издевается над подчиненными, но я никогда не пропускаю еженедельных свиданий с детьми и в конечном итоге делаю все ради них. Может, я лапаю туристок, которые проходят мимо меня по набережной, зато из каждой поездки за границу привожу подарок моей дочурке, моей зайке, моей лапуле.
Она посмотрела на улицу через кухонное окно, затем вздохнула и продолжила:
– Для Бренда это была физика. Чистая, стерильная теоретическая мысль, не оставлявшая места чувствам. Там все было просто. Он понял, что этот временной портал загрязняет его чистое пространство. Мы не можем стерпеть того, что обрывается последняя ниточка, соединяющая нас с «чистой зоной», мы сами рвемся. И Бренд понял, что должен уничтожить машину времени, прежде чем самое лучшее в нем будет осквернено. А возможно, было уже слишком поздно.
Она встала, допила остатки кофе и аккуратно поставила чашку в кухонную раковину.
– Этой машины не должно было существовать. Если бы я могла вернуться в прошлое и действительно его изменить, я бы сделала только одно – предотвратила бы создание треклятой машины. Нельзя вернуться назад и пересмотреть ошибочные решения, которые ты принял. Даже если у тебя есть машина времени. Бренд создал монстра, потому что боялся стать родумом. Думаю, в конце концов он понял, что это была ошибка.
– Я вроде бы не слышала этого слова, – сказала Авигаль. – Кто такой родум?
Элиана привалилась к кухонному островку и сложила руки на груди.
– Когда Йони был ребенком, лет двенадцати наверное, умер его дедушка. Йони рассказывал мне, как стоял на кладбище и оглядывал море надгробий, простирающееся во все стороны, как начал ходить между могилами и читать надписи. Вдруг он понял, что каждое надгробие – это человек. Человек, который питал надежды, который любил и был любим, обзаводился привычками, разочаровывался, причинял и испытывал боль, имел свои вкусы и пристрастия в музыке и еде, который мечтал, приобретал профессию, острил, вынашивал взгляды и убеждения. Под каждым надгробием лежит обладатель такого же огромного и богатого внутреннего мира, какой заключается в нем, маленьком Йони Бренде. И все, что осталось от этого человека и всех прочих, – это надгробие с именем и датой. Родился в тысяча девятьсот двадцать третьем, умер в девяносто шестом. Родился в тысяча девятьсот сороковом, умер в две тысячи пятом. Родился – умер, родился – умер… Вот Йони и придумал новое слово – «родум». Все, что осталось от цельного и сложного человека, – это «родился – умер». Род-ум. Эта мысль преследовала его с тех пор. Не быть родумом, тем, от кого останется только одна строчка, даты начала и конца, а все, что было между, исчезнет, не оставив следа. Он хотел оставить след, чтобы его помнили за великие дела, как можно больше великих дел. Сильнее всего на свете Йони Бренд боялся стать родумом. Прожить жизнь, после которой – забвение.
На кухню вышел Алекс с пустой миской из-под винограда, поставил ее в раковину, бросил долгий взгляд на мать и гостью, а затем побежал обратно к телевизору.
– Вы с этим согласны? – спросила Авигаль. – Вы тоже боитесь стать родумом?
– Когда-то боялась, – признала Элиана. – Каждый день без великих свершений казался мне прожитым зря. Но сейчас уже нет. Думаю, просто жить – само по себе уже ценно. Жизнь в бесконечной гонке тяжела и жестока, и не важно, гонишься ты за властью, деньгами или великими открытиями. Скромная жизнь ничуть не хуже, а порой даже лучше. Может быть, я ошибаюсь; может, ошибался Йони. Может, есть люди, которым на роду написано быть родумами, а есть те, кто бежит от этого.
– Вы же понимаете, что влечет за собой отсутствие у Йони Бренда семьи и назначение вас его единственной наследницей? – спросила Авигаль.
– И что же?
– Это вам придется решать, что будет написано на его надгробии.
