- Вышколил своих капитан, - сипло проговорил лейтенант Фолин, наблюдая за "ЯКами" и медлительным жестом руки поправляя у виска дужку темных очков. Он был единственным во всей округе владельцем светофильтров. На их золотистых, утолщенных возле стекол дужках, стоял фабричный знак: "Made in USA". Летчик, гонявший самолеты на фронт из Нома и Фербенкса, понял нужду лейтенанта в темных очках и запросил с него крупно. Жаль было Фолину пары неношеных, из овечьей шерсти, унтят, жаль было трофейного компаса к деньгам в придачу, а печальней всего было сознавать, что вынужденный, разорительный обмен подводит черту под его авиационной жизнью. Кожу лица и рук вместе с кровью отдал авиации Фолин, а что получил? Пришел безвестным пилотягой, таким же безвестным с ней и расстался. Списан вчистую, назначен комендантом аэродрома - все!.. Затемно поднимался он и уходил в открытое поле, чтобы весь день дотемна никого и ничего не видеть, кроме ясна солнышка в небе, трактора с волокушей да самолетов. Все происходящее вокруг воспринимал Фолин болезненно. Сделка с перегонщиком отвечала духу непонятных тыловых отношений, и от них ему не уйти, - новые, непривычные, с мукой осознаваемые косметические проблемы вставали перед Фолиным, нуждались в решении. Его реплика: "Вышколил своих капитан" могла означать и похвалу (Горов держал группу в руках) и осуждение (усердие летчиков отдавало школярством), однако голос Фолина оттенков не имел, а полумаска светофильтров, поправляемых незаученным, медлительным жестом, скрывала выражение его глаз.
Боевых подвигов, о которых можно было бы распространяться, он за собой не числил, друзей-приятелей, знавших, как он летал, рядом не находилось. Заглядывал в его аэродромный балок, обогревавшийся "буржуйкой", капитан Чиркавый. Доставал флягу, Фолин нагребал из углей печеной картошки, капитан пускался в рассказы о женщинах. То, что капитан знал, думал и говорил о них, выявляло, сколь глубоки различия между боевым истребителем-фронтовиком и летчиком, вышедшим в тираж.
Как моряк, все потерявший в бурю, ждет на морском берегу каких-то объяснений, откликов судьбы, так и Фолин, угодивший в БАО на снежный, сверкающий наст подмосковного аэродрома, откуда летчики уходят на фронт. А Чиркавый, с трудом осваиваясь с новым своим положением, маялся, не понимая, кого из женщин интересуют его "цацки", как он выражался, а кого - он сам. Не решив непосильной для него проблемы, он три дня назад отбыл с полком на юг. "Вот тебе телефон, - сказал он, забежав к Фолину на прощание, - вот тебе адрес... Хотела удрать со мной под Старую Руссу, а нас, видишь, повернули на юг. У мужа бронь, он за бронь держится, а она с ним жить не хочет... От Москвы до твоего балка ближе, чем до Старой Руссы или до Ростова. Юг красотками не беден, правда? Под Старой Руссой вытерпел, на юге не пропаду... Звони и действуй, комендант!"
Возле стартовых флажков "ЯКи" по примеру вожака замерли, можно бы сказать - примолкли, как обычно делают люди, присаживаясь перед дальней дорогой. Фолин это почувствовал: на фронт уходит, в дело вступает новое пополнение. Как июньским рассветом вступал в него Фолин, как вступали его друзья. Мало кто из них уцелел, дотянул до перелома. Пашка Гранищев, напарник Баранова, прогремел под Сталинградом. Не пришлось ему проститься с Павлом. Баранов пошел с повышением, пара Баранов - Гранищев распалась... А гремела! В Ленинске дивизионный комиссар на глазах Фолина снял со своего поясного ремня красавицу "финку" и вручил ее Гранищеву "как лучшему из молодых напарников Героя". Потом газеты писали об этом, поместили снимок... Самое интересное: дивизионный комиссар укатил, а Баранов и говорит: "Гранищев, дай "финку" посмотреть, больно красивая". - "Нравится, товарищ командир?" - "Да ведь ты, я знаю, не кавказец, это кавказцы за похвалу дарят..." - "Возьмите, товарищ командир! Без вас-то я никто..."
Новое стартующее пополнение - другое. Ничего не видели, ничего не знают, обо всем берутся рассуждать... Егор, дальневосточник, принял "ЯК" прямо с конвейера, пригнал, "ЯК" - игрушка, а Егор недоволен: шершавое покрытие, видите ли. Нет тщательности в отделке. "Ну, скажи, не дуреха ли баба, бригадирша заводских маляров? - сокрушался Егор, отколупнув зашпаклеванный на счастье в тело истребителя и закрашенный, чтоб не бросался в глаза, нательный медный крестик. - Дремучесть российская. Такое покрытие пять километров скорости съест. Если не все десять. Чем тевтон и воспользуется... Эх, деревня, ведь это мое Оружие!" - ив сердцах запустил крестик подальше, чтоб глаза его не видели. Капитан Горов тоже хорош. "Комендант! - орал Горов. - Вся полоса в рытвинах, взлетать опасно!.." Это под чистым небом, под охраной зенитки, за триста верст от переднего края - опасно? Не знает капитан, что такое "опасно"...
Перевели ребята дух, взвыли моторы... Пошли!
Комендант замер. Все попреки, только что просившиеся на язык, вон из головы.
