После встречи с "Р-97" яркое солнце в полете вызывало в нем предчувствие беды, он прилагал немалые силы, чтобы не поддаться душевной сумятице. Правильно ли, что он бросился на разведчика в одиночку? Не лучше ли было атаковать звеном? Может быть, при атаке звеном Житников его бы и накрыл? А уж потом бы разобрались, чья победа... Чиркавый говорит, что немцы сбитого в группе записывают на личный, счет каждого участника боя. "Стимулирующий принцип..." Возможно...
Солнце, ослепляя капитана Горова, возбуждало сомнения, которыми делиться он не мог. Рассчитывая маршрут от Москвы до Ростова - как раз на юг, на светило, - Алексей первым условием себе поставил: взлет и выход на маршрут не позже восьми утра...
Бортовые часы показывали восемь часов десять минут, и он во главе эскадрильи, сплоченной единым замыслом, мчал над восточной окраиной столицы, где наши самолеты не появлялись ни в одиночку, ни в боевых строях. Солнце за его спиной, освещая фасады и торцы домов, вспыхивало в рассыпанных по городу стеклах, не мешая летчику, напротив: свеча Ивана Великого засияла ему издали. "Пройдем, пройдем, пройдем", - радость стучала в летчике при виде поднявшегося во весь свой рост Ивана.
Это еще не фронтовая вольная жизнь, его ожидавшая, но, не попав на ЦА, один, без Егошина, с недосягаемым Барановым в мечтах, Алексей Горов принял решение, отвечавшее желанию его восьми побратимов. Больше того, он чувствовал, что их складный прощальный пролет на малой высоте, задуманный запретам вопреки, созвучен помыслам сотен и тысяч других бойцов, уходящих на фронт не только из-под Москвы. И сам Алексей видел себя Чкаловым и Серовым во главе парадных пятерок, радующих столицу.
Дымящие трубы электростанции, темный проем звонницы Ивана Великого... Загодя, в согласии с произведенной на мосту прикидкой, плавно и глубоко переложил он машину с крыла на крыло - сделал традиционный знак крыльями. Ему одному доверено было передать сыновний поклон столице в торжественном сопровождении товарищей, державших на него равнение и шедших чуть поотстав, чтобы не помешать... Мелькнули сегменты правительственных зданий, освещенный солнцем, по-утреннему, увы, пустынный кремлевский двор...
Где-то на окраине, за Калужской заставой, вдогон дальневосточникам ударила зенитка; ее разрывы в небе были как салют в честь эскадрильи капитана Горова...
Лейтенант Павел Гранищев, вызванный на сборы командиров звеньев, ждать себя не заставил и явился к месту их проведения в небольшой поселок на окраине Ростова в лучший час фронтового дня - под ужин. Ранний, на рассвете, завтрак, как говорится, в глотку летчику не идет, обед привозят, когда оглушенный вылетом истребитель томится ожиданием нового сигнала к бою, и лишь далекий вечер за пределами аэродрома обещает ему какие-то земные блага... Замечено: и сердечные дела, когда они серьезны, люди склонны относить поближе к ночи.
В сумраке барака, принимавшего командиров звеньев, стоял гомон, какой бывает при встрече бойцов только что отгремевшей баталии. Вход оглашался вскриками приветствий, тут и там затевалась щенячья возня, раздавались крепкие, с чувством, шлепки по спинам - звучало молодое эхо свирепой карусели, просверкавшей в мартовском небе Ростова. "Веня, Лубок, друг ситный, куда же ты запропастился? Куда нырнул?" - "Фоккер" срубил колпак кабины, - отвечал Венька. - По загривку жахнул. Был колпак над головой, и нету. Как бритвой срезал..." - "Ну?" - "Сижу как шиш. Гарь и масло из кабины прямо в морду, дышать нечем", - лоб Веньки скорбно морщился, в глазах - укор, как будто все вокруг повинны в его невзгодах. "Высота?" - "Тысячи полторы..." - "Хватило?" "Как выбросился - не помню. Динамический удар и - тишина. Завис под куполом. Ну, думаю, сейчас начнет меня расстреливать... Ты-то куда исчез?" - "С командиром!.. С ним, ни на шаг, а как же? Мы одного бомбера поимели, земля прислала подтверждение!.." - "А я как был весь в масле, так к морячкам и опустился. Негритосом. Они мне тельняшку дали. И коня. Кобылу! Я в полк верхами на кобыле въехал", - без улыбки, мрачно заканчивает свой рассказ Венька. Сочувствия, сострадания от окружающих он не ждет. Все глубже пропасть, отделяющая его от тех, кто бесчувствен к ужасам войны. Теперь-то эту пропасть не заровнять...
