— Да, да, понимаю, теперь понимаю, — согласно закивал Юсупов. Лицо его оживилось, в глазах проскользнули азартные искорки. — Однако хотелось бы поскорее, товарищ старший лейтенант.
Калуцкий добродушно засмеялся:
— Командование учтет ваше пожелание, товарищ сержант. А значит, и наше. Ну, пора.
Они пошли вдоль состава. На платформах стояли зачехленные гаубицы, возле теплушек шумно толпились артиллеристы, весело повизгивала гармонь.
— Видно, хороший мужик был этот Барклай, — задумчиво сказал Юсупов. — Плохому такой памятник не поставили бы.
— Если бы он был плохим для нас, советских людей, фашисты не осквернили бы памятник. Все, что дорого нам, ненавистно им. Такое варварство надо вышибать у них из башки нашими гаубицами.
— Мы сумеем поправить им мозги, товарищ комбат. Слово сержанта Юсупова. А у нас, дагестанцев, слово даешь — клятву даешь.
Отдуваясь паром, пронзительно свистнул впереди паровоз.
— По вагонам! — разлетелась команда.
Лязгнули металлические буфера, и эшелон тронулся, тяжело набирая скорость.
Комсоставский вагон раскачивало, потряхивало на стыках рельсов, весь он поскрипывал, старчески покряхтывал — судя по всему, это был видавший виды вагон.
— Куда скрипим, командир? — усмехнулся лейтенант Комашко, разливая по кружкам чай. — В какие края?
— На запад, — также полушутя ответил Калуцкий. — Теперь все дороги — железные, шоссейные, проселочные — все до одной ведут нас на запад.
— Это так, — согласился лейтенант. — А все же?
— Слушайте, Михаил, а что вы знаете о Барклае-де-Толли?
— То есть? В каком, позвольте спросить, плане?
— Хотя бы в общих чертах.
Оказалось, лейтенант Комашко имеет довольно сносное представление о Бородинском сражении. Калуцкий даже позавидовал его знаниям.
— А вот сержант Дихан Юсупов не знает, кто такой Барклай-де-Толли. Возможно, многие в батарее не знают.
— Что же из того? — недоумевал Комашко.
— Юсупов спросил меня о нем после осмотра памятника. А если бы я не смог ответить? Как бы я, скажите, выглядел в его глазах?
— Но вы — боевой командир. А просветительством заниматься — дело замполита.
— Замполит не всегда рядом, он один на весь дивизион. Да и не каждый солдат, сержант решится отрывать его от дел такими вопросами.
— Понимаю. Но разве мыслимо предусмотреть, о чем могут спросить подчиненные? Разве можно все знать?
— Ну, все не все, а кое-что надо, хотя бы основное. — Калуцкий помолчал, отпивая из кружки чай. — Вот граница наша уже восстановлена. Вся, от Черного моря до Баренцева. В Европу вступаем. Чужие страны, народы, история чужая. А что мы знаем обо всем этом?
— Чувствую, командир, заговорил в вас прежний политрук, — улыбнулся Комашко. — Комиссарская, так сказать, жилка воскресла.
— А насчет просветительства вы не совсем правы, — мягко, без укора сказал Калуцкий. — Это дело не только замполита, агитаторов. И наше, командирское, тоже.
— Для меня просвещенность по ту сторону войны осталась, — нахмурился Комашко. — Да и не только для меня — для миллионов людей. Что будет после победы — поглядим. Если живы останемся.
— С двумя книжками на войне не расстаюсь, — снова заговорил Калуцкий. — Это суворовская «Наука побеждать» и Краткая энциклопедия. Очень полезные книжки. Вот посмотрите.
Комашко раскрыл энциклопедию и зачитался — так захватила.
— Ух ты! Ну, скажем, открываем на букву «Г» — Германия. На букву «П» — Польша… Да, тут есть что почерпнуть…
— С самого ораниенбаумского плацдарма вожу. С того дня, как политруком стал. Тогда нужда заставила приобрести, с тех пор и не расстаюсь. Дорога, должно быть, долгая, так что читайте, наслаждайтесь. Польшу и Германию вы не зря, конечно, выделили в словаре?
— Не зря, товарищ командир батальона…
Мчался эшелон лесами и полями по белорусской осиротелой, фашистами поруганной земле. Изредка мелькали станции, полустанки… От некоторых и названий-то не осталось, лишь груды развалин… Ни людей, ни жизни в опустошенном, будто вымершем крае. Только горе горькое, молчаливое и гнетущее, казалось, встало над ним, и невозможно было глядеть на все это без содрогания.
В полночь 7 октября эшелон прибыл на польскую станцию Нарев. Гаубицы скатили с платформ, подтянули к реке. Батарея, дивизион, весь полк изготовились к бою. С того берега взлетали ракеты, бледно отражались в черной воде, ворковали в отдалении крупнокалиберные пулеметы. Заурядная ночь на переднем крае. Что таит она?
Наспех сооруженный плот скользил по реке. Ракеты взмывали все чаще и, казалось, зависали прямо над тобой.
— Навались! — командовал Калуцкий и сам вместе с подчиненными налегал на шест. Река в этом месте не очень глубокая, трехметровые ваги достают до дна, слегка увязают в иле. — Навались, ребята!
Их обнаружили на середине реки. Разрывы снарядов и мин вскипали в воде, огненное кольцо сжималось все плотнее вокруг плота. Лейтенант Комашко, артразведчики, связисты — все, кто переправлялся на тот берег, на плацдарм, со своим комбатом для корректировки огня, понимали: немногим удастся добраться до него. И все-таки продвигались вперед, изо всех сил наваливаясь на ваги.
