Словно второе дыхание обрели артиллеристы: поверхность бухты клокотала от взрывов, причалы тонули в дыму. Но вражеские корабли продолжали безнаказанно палить по городу из тяжелых орудий. Однако, как только появились наши самолеты, они тут же взяли курс в открытое море. Спасаясь от бомбовых ударов, корабли спешно уходили, оставив на произвол судьбы сотни своих солдат, обреченных на гибель или, в лучшем случае, на плен.
К вечеру все было кончено, и жители Таллинна, три долгих года изнывавшие под немецким ярмом, восторженно приветствовали своих освободителей, одаривая их угощениями и поцелуями, выстилая путь их цветами. Гремела музыка невесть откуда взявшихся оркестров, тут и там вспыхивали короткие митинги. Но самое главное, в этот день со всех сторон на русском и эстонском языках звучало слово «Свобода». Наверное, нет большей радости, чем видеть такие вот сияющие улыбками лица, заплаканные от счастья глаза и сознавать свою непосредственную причастность к торжеству освобожденных от гнета людей.
Уже через два дня батарея Калуцкого двигалась ускоренным маршем на юг. Батарейцы, напарившиеся вдоволь в таллиннских банях, отдохнувшие, оживленно переговаривались, шутили, смеялись, затягивали песню — спокойная дорога способствовала доброму расположению духа. Даже изрядно залатанные «студебеккеры» с гаубицами бежали, казалось, с веселым удовольствием.
И вдруг приподнятость померкла. Батарея остановилась. Неподалеку от дороги на Тарту, в подкрашенной осенней желтизной рощице, увидели белокаменное, в подтеках и щербинах, строение. Артиллеристы молча взирали на княжеский герб над дверью, на таинственную надпись: «Терпение и верность». С удивлением смотрели и на почетный караул из двух бойцов, застывших с автоматами у входа.
— Что это? — несмело спросил кто-то.
— Это, товарищи, памятник-мавзолей Михаилу Богдановичу Барклаю-де-Толли, — тихо ответил замполит дивизиона Дзнеладзе. Снял фуражку, голос окреп. — Смотрите, как надругались над этой святыней фашисты. Смотрите и запоминайте. Скинуть с постаментов усыпальницы Барклая-де-Толли, его супруги, превратить в чудовищный вертеп усыпальницы, загадить все — на такое способны только варвары. Смотрите и запоминайте, товарищи!
С обнаженными головами стояли батарейцы возле памятника-мавзолея, мрачно глядели на траншеи и окопы, недавно брошенные фашистами. По команде комбата небо разорвали автоматные очереди воинского салюта.
Машины тронулись, но долго еще оглядывались артиллеристы, прощались с памятником-мавзолеем, оскверненным фашистами…
Батарею Калуцкого ожидали большие перемены, но ни он сам, ни тем более его подчиненные еще не ведали об этом. Даже когда грузилась в эшелоны вся их артиллерийская дивизия, можно было лишь предполагать, что назревают какие-то значительные события.
Выбрав несколько свободных минут, к комбату обратился сержант Дихан Юсупов:
— Товарищ старший лейтенант, вот вы, я слышал, прежде политруком были.
— Да, — улыбнулся Калуцкий. — И что же?
— Раз политрук, значит — комиссар, должны много знать. Скажите, кто такой этот самый Барклай-де-Толли? Фамилия больно чудная. Да и не поймешь, где тут фамилия, а где имя. Не русский, что ли?
— Не русский, Дихан. Из шотландцев. Но Барклай-де-Толли Михаил Богданович — генерал-фельдмаршал русской армии, выдающийся полководец. В Отечественную войну восемьсот двенадцатого года на Бородине командовал правым крылом наших войск. А Багратион Петр Иванович — левым.
Они сидели на рельсе соседнего пути, смотрели, как ребята другой батареи закатывают на платформу тяжелые гаубицы по бревенчатому настилу. Свои уже были установлены и закреплены металлическими растяжками.
— Куда мы теперь? — озадаченно спросил Юсупов.
— Думаю, на запад, Дихан, — ответил Калуцкий. — Не за горами Германия.
— Вот и я своим в аул написал так. А у нас, дагестанцев, слово даешь — клятву даешь. Когда шла наша батарея от Нарвы на Таллинн, знал: идем на запад. Так и написал своим. А потом повернули на юг, даже немножко на восток, и я пожалел, что поспешил отправить в аул письмо. Выходит, не сдержал слово, товарищ старший лейтенант. Ой как нехорошо!
Юсупов был удручен, не на шутку расстроен. Калуцкий положил руку ему на плечо:
— Нет, Дихан, вы не нарушили слова.
Недоверчиво вскинулись печальные глаза, робкая надежда плеснулась в них.
— Как же так, товарищ командир?
— Все дороги ведут теперь на запад, — убежденно произнес Калуцкий. — Куда бы ни шли — на север, юг, восток, — все равно идем на запад.
Юсупов недоуменно посмотрел на него.
— Да, да, именно так, — продолжал Калуцкий. — Это как дорога, огибающая, скажем, горы или водные преграды. Шофер видит: вот она круто забирает в сторону, даже уходит порой назад. Но он знает: в конце концов дорога эта, как бы ни петляла, непременно выведет на основное направление и он доедет по ней до своего пункта. Так и мы, Дихан. Мы идем на запад. И основное наше направление — Германия. А если повезет, то и сам Берлин. Понимаете?
