Вымотанные до крайности батарейцы шли и шли вперед. Запали глаза на посеревших от усталости и бессонницы лицах, понуро опущены плечи. Однако, несмотря ни на что, они продолжали трудный путь со своими гаубицами. Знали: впереди Таллинн… Но сколько еще до него?
На рассвете 22 сентября сверкнула под скупым солнцем оловянно-серая гладь широкой бухты.
— Балтика! — не своим голосом закричал радист Иван Шавшин. — Ребята, Балтийское море! — И столько неудержимой радости выплеснулось из него с этим криком, будто открыл он по крайней мере необитаемый остров. — Да Балтика же, черти полосатые!
Батарея приостановилась. Полетели вверх пилотки, фуражки. Десятки восторженных голосов подхватили крик Ивана Шавшина. Комбат ликовал вместе со всеми — слишком тяжелым был путь от Нарвы. Кое-кто из артиллеристов, вскинув автоматы, изготовился салютовать, но старший лейтенант приостановил:
— Отставить! Осмотреть местность!
И вдруг, приглядевшись, различил за серой изморосью островерхие крыши строений. Завешанные дождевой вуалью, они едва вырисовывались вдали, а казалось, что макушки их торчат прямо из воды.
— Это Таллинн, товарищи! — взволнованно произнес комбат.
И неожиданно для батарейцев отдал команду:
— Сделать привал.
Те зароптали недовольно, кто-то даже выкрикнул нетерпеливо:
— Таллинн ждет! Чего ж рассиживаться будем?
Калуцкий, зная цену отдыху после таких переходов, был тверд:
— Перед трудным боем, поймите, необходима передышка. Хотя бы короткая. И надо хорошо подкрепиться. Иначе какие из нас вояки!
Как ни странно, но он был обрадован этим недовольным, нетерпеливым роптанием своих подчиненных. Подумал о них тепло: «Рвутся в Таллинн, будто ожидают их там несусветные блага, а не смертельные схватки с противником». С хорошими, толковыми людьми свела его фронтовая судьба…
До Таллинна оставался сущий пустяк. Ничто, казалось, не могло помешать продвижению к нему — так он был близок. И вдруг — голос лейтенанта Комашко:
— Товарищ комбат, немцы впереди!
Гитлеровцы группами подтягивались к дороге, пересекали ее в разных местах, и неизвестно было, сколько их там.
На узкой лесной дороге орудия не развернуть.
— Автоматы, гранаты к бою! — скомандовал Калуцкий. — И водителям: — Полный газ, ребята! На прорыв!
Взревели моторы, машины, выбрасывая из-под колес дорожную грязь, рванулись вперед. Они неслись по тесному лесному коридору — ни влево, ни вправо не свернуть, — и немцы осыпали их пулями из кустов с обеих сторон.
— Огонь! — крикнул комбат, припадая к автомату.
Пожалуй, никогда еще его батарее не приходилось действовать таким образом — при зачехленных орудиях, на ходу. Примостившись в кузовах машин, на их подножках, на гаубицах, батарейцы секли кустарник из автоматов, забрасывали гранатами. Очень опасался Калуцкий, как бы не угодила в кузов вражеская граната — тогда взорвутся снаряды. Но, прижатые губительным огнем пятидесяти с лишним русских автоматов, угодив под густые взрывы гранат, немцы, отстреливаясь, отходили. Кустарник горел, пламя, подхваченное порывами ветра, жадно металось вдоль придорожья, разметывало багровые космы по сторонам. Этим огненным коридором на предельной скорости неслись машины с гаубицами, и батарейцы защищали их, быть может, больше, чем самих себя.
Утром вместе со стрелковой ротой батарея Калуцкого ворвалась в Таллинн. Город горел, дымился, повсюду — на улицах, площадях, в переулках — гремел бой. Из окон домов, с чердаков и крыш, из подъездов раздавались выстрелы. Калуцкому пришлось организовать две небольшие группы для прикрытия батареи. Сверив по карте маршрут следования, установленный накануне командиром дивизиона, комбат велел лейтенанту Комашко развернуть КНП на крыше высокого дома, откуда открывался прекрасный обзор. Как на ладони лежала просторная бухта, к причалам которой жались катера, баркасы, шлюпки. Поспешно, с панической суматошностью грузились, прыгали в них гитлеровцы. Путь к отступлению у них один — морем.
Все это Калуцкий хорошо видел в бинокль. Корректируя огонь всех четырех своих орудий, комбат шептал: «Это вам за все, сволочи. Похлебайте балтийской водицы. Нет, не уйдете».
И тут ударили с вражеских кораблей, стоявших на рейде. Тяжелые снаряды пролетали со свистом, разя всех и все без разбора — видно, немцы стреляли наугад, лишь для того, чтобы хоть как-то облегчить положение, участь своих солдат. Остроконечный шпиль соседнего строения срезало по самые плечи, бурая пыль взметнулась над ним, а потом медленно оседала.
Остервенело отбивались от наседавших наших стрелковых подразделений группы гитлеровцев, прикрывавшие подходы к порту. Бой кипел во многих кварталах.
Радист Иван Шавшин немедленно передавал команды комбата:
— Батарея, усилить огонь по кораблям! Снарядов не жалеть!
