Этот паренек, одетый в синие лыжные брюки и кепку, надвинутую на самые уши, давно уже привлек внимание мужчины. Он ловок и подвижен. На левой ноге паренька — старая, матерчатая туфля, а на правой красовался большой рваный ботинок, перевязанный шпагатом так, как это делают футболисты с бутсами. Паренек прорвался сквозь строй защитников и с ходу резко ударил по мячу.
— «Штука»! — радостно закричал Валерий.
Но яйцеобразный мяч вдруг круто взвился вверх. Раздался жалобный звон стекла, и осколки посыпались на булыжник. Мяч влетел в чью-то комнату.
— Вот так штука! — печально сказал Валерий.
Ребята растерялись. Что делать?
— Сильный удар, но… неточный, — усмехнулся незнакомец. — Подъемом надо было бить, а ты — носком… — сказал он пареньку в лыжных брюках и одном ботинке. — Как тебя величают-то, центр нападения?
— Таня, — насупившись, ответил футболист, снял свою глубоко нахлобученную кепку и отдал Коле.
Тут только незнакомец с удивлением увидел, что это — девочка. Лицо у нее упрямое, решительнее, волосы острижены коротко, почти по-мальчишески.
— А разве девочки играют в футбол? — спросил он.
— Как видите — играют, — дерзко ответила Таня. — И даже бывают капитаном команды!
— Ты бы хоть в другое окно целила, капитан, — сказал Валерий. — Этой Феоктистовне мы уже третье стекло высаживаем. И чего она такая несчастливая?
Из разбитого окна высунулась взлохмаченная голова старухи.
— Хулиганы! — пронзительно закричала она.
Ребята похватали свои истоптанные кепки, служившие штангами, ботинки, рубахи и поспешно разбежались. На дворе остались только Таня, Валерий и Коля. Надо как-то добыть мяч, залетевший в комнату старухи. Но как? Итти к ней никто из ребят не решался.
— Будем считать состязание оконченным, — улыбаясь, сказал незнакомец. — Со счетом 27 : 4 и одним разбитым стеклом победила команда Тани!
Он торжественно, как судья на ринге, поднял правую руку девочки.
Валерий усмехнулся:
— Капитан, а бутсы того…
Таня, ничуть не смущаясь, сняла огромный ботинок и туфлю, быстро спрятала их в яму под сараем, засыпала опилками, а на ноги надела тапочки.
На дворе появилась старуха. Растрепанные волосы она прикрыла шалью, стянув ее крест-накрест узлом на спине. Подмышкой она крепко держала мяч и кричала на весь двор. Из окон высовывались любопытные. Прибежал дворник и еще несколько жильцов, окружили Таню, Колю, Валерия. Под предводительством дворника и старухи, которая торжествующе, как военный трофей, несла мяч, ребята покорно направились к управхозу.
Сзади шел незнакомец, мастер спорта Ленский.
Контора домоуправления находилась под лестницей, в полуподвале, и напоминала пароходную каюту. Она была маленькая и вся выкрашена серой, «шаровой», краской, которой покрывают борта кораблей. Низкий, чуть повыше головы, потолок ее — не плоский, как обычно, а полусводом спускается до пола, так что никак не отличишь, где кончается стена, а где начинается потолок. Крохотное окошко почему-то пробито не в центре стены, а наверху, в правом углу, и наглухо, как иллюминатор в бурю, задраено массивным металлическим щитом.
Сходство с каютой усиливалось еще и потому, что в низкой, тесной конторе за письменным столом сидел коренастый с короткой крепкой, как у быка, шеей человек в темносинем морском кителе, застегнутом, несмотря на жару, на все пуговицы: управхоз Иван Максимович. У него черные косматые брови, распластавшиеся от переносья до висков. Они все время шевелились, как два маленьких живых зверька.
Напротив управхоза, возле другой покатой стены, сидел за письменным столом бухгалтер — маленький, аккуратный, тихий старичок в пенсне. Между двумя столами оставался лишь узенький проход, по которому боком можно пробраться к висящему на стене телефону.
Когда в контору шумно ввалились старуха, дворник, две женщины, а за ними Таня, Коля, Валерий и Ленский, в «каюте» стало совсем не повернуться.
Все остановились прямо у входа, только старуха, ни на секунду не выпускающая мяч из рук, протискалась между столами, заняв выгодную, командную позицию в узком проходе, и сразу стала кричать:
— Хулиганы! Опять окно высадили! Управы на них нету! Хоть снова, как в блокаду, вставляй фанеру вместо стекла!
Управхоз, мельком взглянув на мяч, сразу оценил обстановку, грозно посмотрел на ребят и скомандовал дворнику:
— Доставь-ка сюда родителей этих «героев»! Быстро!
Дворник ушел. А старуха и женщины, перебивая друг друга, продолжали громко жаловаться управхозу.
— Футбол — это зараза! Хуже запоя…
— За войну совсем ребята от рук отбились…
— Я бы на месте правительства, — орала старуха, — издала указ. Запретить футбол — и точка!
Ленский стоял у самой двери, слушал и улыбался. Из репродуктора доносился быстрый глуховатый голос Синявского.
— Мяч переходит на левый край. Торпедовцы устремляются в атаку. Мяч приближается к воротам…
Транслировалось состязание с московского стадиона: играли «Торпедо» (Москва) — «Зенит» (Ленинград).
— Футбол — оно, конечно, зараза, — авторитетно произнес управхоз, внимательно слушая радиопередачу.