Никто не проявил сочувствия к несчастному греку. Его свалили на крышу люка номер второй, как какую-нибудь падаль, предоставив ему приходить в сознание, когда ему вздумается, безо всякого ухода. А я уже настолько свыкся со всем, что здесь происходит, что, должен сознаться, и сам не испытывал к этому человеку никакой жалости. Я все еще оставался под впечатлением красоты «Эльсиноры». В море становишься жестоким.
Мы ничего не имеем против пассатов. В течение нескольких дней дул пассатный ветер, и мили убегают назад, а патентованный лаг вертится и позвякивает у бак-борта. Вчера лаг и наблюдения показали, что мы прошли приблизительно двести пятьдесят две мили, накануне – двести сорок, а еще за день до того – двести шестьдесят одну. Но сила ветра совершенно незаметна. Он такой ароматный и живительный, словно какое-то атмосферное вино. Я с наслаждением открываю ему навстречу свои легкие и все свои поры. И он не холодный. В любой час ночи, когда в каютах все спят, я бросаю книгу и выхожу на палубу в самой легкой пижаме.
Я никогда раньше не знал, что такое пассатный ветер. И теперь я им очарован. Я шагаю взад и вперед в течение часа с тем из помощников, который в это время на вахте. Мистер Меллер всегда одет, а мистер Пайк в эти восхитительные ночи стоит свою первую после полуночи вахту в пижаме. Он удивительно мускулист. Его шестьдесят девять лет кажутся мне невероятными, когда вижу, как тонкие покровы облегают его, словно трико, и вытягиваются на широких костях и могучих мускулах. Величественное мужское тело! Нельзя себе представить, чем он был в полном расцвете сил, лет сорок и более назад.
Дни, абсолютно однообразные, пролетают как сон. Здесь, где время строго распределено и определяется лишь сменой вахт, где звон склянок на корме и на юте каждый час и каждые полчаса непрестанно напоминает вам о времени, оно (время) перестает существовать. Дни сменяются днями, недели – неделями, и я никогда не помню ни чисел, ни месяцев.
«Эльсинора» никогда не бывает всецело погружена в сон. Днем и ночью на вахте всегда есть люди – часовой на носу, рулевой у штурвала и офицер на мостике. Я лежу с книгой на своей койке в каюте, которая находится на подветренной стороне корабля, и над моей головой беспрестанно раздаются шаги то одного, то другого помощника, прохаживающегося взад и вперед в то время, как сам он, как мне хорошо известно, непрерывно смотрит вперед, или разглядывает что-то в бинокль, или определяет силу и направление ветра на своей щеке, или наблюдает тучи, пробегающие по небу и порой закрывающие месяц и звезды. Постоянно, постоянно есть на «Эльсиноре» недремлющие глаза.
Прошлой ночью, или, вернее, сегодня утром, часов около двух, когда перед моими глазами лениво плыла печатная страница, я очнулся от неожиданного рычания мистера Пайка. По голосу я определил, что он находится на юте у самого края и рычит на Ларри, видимо стоявшего на главной палубе под ним. Я узнал, что произошло, только когда Вада принес мне завтрак.
Ларри со своим забавным курносым носом, удивительно плоским и кривым лицом и своими недовольными, жалобными обезьяньими глазками, по какому-то злосчастному побуждению осмелился сделать дерзкое замечание по поводу темноты на главной палубе, то есть по адресу мистера Пайка. Но мистер Пайк, стоя наверху, безошибочно определил виновного. Вот тогда и раздался первый взрыв. Несчастный Ларри, полудьявол и полуребенок, разозлился и ответил ему еще более дерзко. Но прежде, чем он мог опомниться, помощник капитана налетел на него как вихрь и приковал его за руки к бизань-мачте.
Надо полагать, что мистер Пайк сделал это не столько из-за Ларри, сколько ради Кида Твиста, Нози Мёрфи и Берта Райна. Я не стану утверждать, что старший помощник боится этой шайки. Я вообще сомневаюсь в том, чтобы он вообще когда-либо испытал страх. Это в нем отсутствует. С другой стороны, я уверен, что он от этих людей ждет беды и что он наказал Ларри в пример им.
Ларри простоял прикованным не более часа, как его безумная зверская натура превозмогла страх, который он мог испытывать, и он заорал на корму, чтобы пришли его освободить для честного боя. Моментально появился мистер Пайк с ключом от наручников. Как будто Ларри имел хоть какие-нибудь шансы в борьбе против этого страшного старика! Вада рассказал, что Ларри, помимо прочих увечий, потерял несколько передних зубов и на весь день был уложен на койку. Когда я, после восьми часов, встретил на палубе мистера Пайка, я взглянул на суставы его пальцев… Они подтверждали сказанное Вадой.
