Я не могу не посмеиваться над тем интересом, который возбуждают во мне мелкие инциденты вроде описанного выше. Для меня перестало существовать не только время – перестал существовать и мир. Странно подумать, что за все эти недели я не получал ни писем, ни телеграмм, не слышал телефонного звонка, не видел гостей. Я не был в театре. Я не читал газет. Театры и газеты так же перестали существовать. Все подобные вещи исчезли вместе с исчезнувшим миром. Существует только «Эльсинора», со своим диким человеческим грузом и грузом угля, рассекающая шарообразный океан.
Я вспоминаю о капитане Скотте, который замерз во время экспедиции к Южному полюсу и которого в течение десяти месяцев после смерти считали живым. Пока мир не узнал о его смерти, он мог быть живым только в представлении мира. Так, значит, он был жив? И таким же образом здесь, на «Эльсиноре», прекратилась для меня жизнь на берегу? Не может разве быть, что зрачок нашего глаза – не только центр вселенной, но и вся вселенная? Правда ли, что мир существует только в нашем сознании? «Мир – моя идея», – сказал Шопенгауэр. Жюль де-Готье говорил: «Мир мое воображение». Его догмат: воображение создало действительность. Горе мне, я знаю, что практичная мисс Уэст назвала бы мою метафизику приводящим в уныние или нездоровым упражнением моего ума.
Сегодня, сидя в креслах на юте, я читал мисс Уэст «Дочерей Иродиады». Произведенное на нее впечатление было великолепно – как раз то, какое я от нее ожидал. Слушая чтение, она подрубливала тонкий белый полотняный носовой платок для своего отца. Устроительница гнезда, устроительница комфорта и охранительница рода – она никогда не сидит сложа руки, и у нее целая груда таких платков для отца.
Она улыбнулась – как бы мне это сказать? – недоверчиво, торжествующе, со всей самоуверенной мудростью всех поколений женщин, отразившейся в теплых, продолговатых, серых глазах, когда я прочел:
– Но для мира хорошо, что это так, – сказала она.
Да, Симонс знал женщин. И она признала это, когда я прочел следующие прекрасные строки:
– Это правда, – сказала мисс Уэст во время паузы, которую я сделал, чтобы увидеть, как она воспринимает эту мысль. – Мы тоже часто смотрели на звезды.
Это было как раз то, что я предсказал ей, что она скажет.
– Подождите, – воскликнул я, – дайте мне прочитать дальше. – И я читал:
– Верно, очень верно, – прошептала она, и в ее глазах засветилась бессознательная гордость и сила.
– Удивительная поэма, – согласилась – нет, провозгласила она, когда я кончил.
– Но разве вы не видите? – начал я, но потом отказался от попытки. Как могла она, будучи женщиной, видеть «далекие, ужасные, недостижимые вещи», когда она так гордо уверяла, что тоже часто смотрела на звезды?
Она? Что могла она видеть, кроме того, что видят все женщины, – что они одни реальны, а все остальное – мечты?
– Я горжусь тем, что я дочь Иродиады, – сказала мисс Уэст.
– Вот и хорошо, – смущенно произнес я. – Мы сошлись во мнениях. Вы помните, я говорил вам, что вы одна из них?
– Я благодарна вам за комплимент, – сказала она, и в ее продолговатых серых глазах засветилось все удовлетворение, вся самоуверенность, все то сознание своей очаровывающей таинственности и превосходства, которыми обладает женщина.
