А мы сидим на корме – мисс Уэст и я, – принимая услуги, прихлебывая послеобеденный чай, занимаясь вышиванием, рассуждая о философии и искусстве, в то время как в нескольких шагах от нас, в этом маленьком плавучем мире, разыгрывается мрачная, грязная трагедия низкой, несуразной, скотской жизни. И капитан Уэст далекий, невозмутимый, грезит в полумраке каюты, обдаваемой сквозняком, врывающимся из иллюминаторов и дверей. Он не знает сомнений и тревоги. Он верит в Бога. Все решено, все ясно, все хорошо, когда он приближается к своей далекой родине. Его душевное спокойствие широко и завидно. Но я не могу отогнать от себя воспоминание о нем, покинутом жизнью, с опущенным ртом и закрытыми глазами, с лицом, покрытым прозрачной бледностью смерти.
Я спрашиваю себя, кто следующим выйдет из игры и отправится в вечность с привязанным к ногам мешком угля.
– О, это ничего, сэр, – сказал мистер Меллер, когда мы прогуливались с ним по корме во время первой вахты. – Как-то раз я был в плавании на пароходе, нагруженном пятьюстами китаёзами, простите, сэр, – китайцами. Это были китайские кули, землепашцы, нанимавшиеся по контракту на полевые работы и возвращающиеся домой по окончании срока.
Немного помолчав, он продолжил:
– На пароходе разразилась холера. Мы сбросили за борт больше трехсот человек, сэр, и в том числе обоих боцманов, большую часть команды, капитана, старшего помощника, третьего помощника, первого и третьего механиков. Второй механик и один белый кочегар внизу и я, за капитана наверху, – вот что оставалось, когда мы вошли в порт. Доктора не хотели ехать на судно. Меня заставили бросить якорь на внешнем рейде и велели выбросить умерших в море. Это были ужасные похороны, мистер Патгёрст: мы их хоронили без парусины, без угля, без груза. Невольно приходилось поступать так. Мне некому было помочь, а китаёзы пальцем не желали пошевельнуть. Я сам спускался вниз, подтаскивал трупы к стропам, затем вылезал на палубу и поднимал их с помощью лебедки. И с каждым таким походом я опрокидывал стаканчик. Я был здорово-таки пьян, когда окончил работу!
– А сами вы не заразились? – спросил я.
Мистер Меллер молча поднял левую руку. Я часто замечал, что на ней не хватало указательного пальца.
– Вот все, что со мной случилось, сэр. У старика-капитана был фокстерьер вроде вашего, сэр. И после смерти старика щенок очень со мной подружился. Как раз, когда я поднимал последний труп, он вздумал прыгнуть на меня и обнюхал мою руку. Я повернулся, чтобы его отогнать и не успел опомниться, как другая моя рука попала в привод и оказалась без пальца.
– Господи! – вскричал я, – какая ужасная неудача! Пережить такое ужасное испытание и затем лишиться пальца!
– Я тоже так думал, сэр, – согласился мистер Меллер.
– Что же вы сделали? – спросил я.
– Поднял его, посмотрел на него, потом сказал: «Милосердный Боже!» и опрокинул еще стаканчик.
– И потом вы не заболели холерой?
– Нет, сэр. Думается, я был так переполнен алкоголем, что холерные бациллы умирали, не добравшись до моих внутренностей. – Он подумал с минуту. – В сущности говоря, мистер Патгёрст, я не знаю, что сказать об этой теории относительно алкоголя. Старик и помощники умерли пьяными, как и третий механик. Но старший механик был трезвенник – и тоже умер.
Никогда больше не буду удивляться тому, что море жестоко. Я ходил взад и вперед, уже без второго помощника, и смотрел на великолепные паруса «Эльсиноры», вырисовывавшие большие темные изгибы на фоне звездного неба.
Что-то случилось. Но ни на корме, ни на баке никто ничего не знает, кроме заинтересованных лиц, а они ничего не говорят. И все же судно кишит слухами и догадками.
Вот что я знаю: мистер Пайк получил страшный удар по голове. Вчера я опоздал к завтраку и, проходя позади его стула, увидел на его макушке огромную шишку. Когда я сел против него, то заметил, что у него словно ослепленные мутные глаза и они выражают страдание. Он не принимал участия в разговоре, ел кое-как, временами странно себя вел, и было очевидно, что он едва владеет собой.
И никто не смеет у него спросить, что случилось. По крайней мере, я знаю, что не решусь спросить, хотя я – пассажир, лицо привилегированное. Этот страшный морской пережиток прошлого внушает мне уважение, смешанное отчасти с робостью и отчасти с благоговением.
