– Я с братом побуду, а ты поезжай. Не медля, – Матвей разозлился, – что за капризы, право? Ты как ребенок себя ведешь. Сам рассуди – есть правила, им подчиниться надобно, иначе…
– Замолчи, я слушать тебя не желаю! – раздраженно прервал его Мишель, – ты, может и старше меня, а все равно главного в этой жизни не понимаешь. Ты у брата своего спроси – хочет он, чтобы я уехал?! Ты ему про правила расскажи, про законы, про воинский артикул еще вспомни…
– Не дерзи! – Матвей нахмурился, взглянул на Мишеля грозно. Но проклятый мальчишка закусил удила.
– Скорее рак на горе свиснет, чем я дерзить перестану, – с вызовом произнес Мишель, – дерзость в мыслях и смелость в словах – единственное оружие мое! Спроси у брата своего – хочет ли он со мною расстаться?! Если он меня от себя прогонит – я в тот же день уеду, но только знай, Матвей, ежели Сергей опять в Василькове без меня окажется – его тут же Кузьмин со своей горилкой в оборот возьмет… А у Кузьмина давно на Гебеля зуб растет – кривой да острый. Как бы он этим зубом не укусил кого… до крови…
– Думаешь, только ты способен Сергея от неосторожных шагов удержать? Я его брат старший: он меня послушает…
– Он тебя послушает, а сделает по-своему, коли меня рядом не будет! У нас с ним – одна воля, одна судьба, одна жизнь, одно дыхание! Ты не меня с ним разлучить хочешь – ты нас пополам режешь! Да только человек – не червяк, он сего выдержать не сможет. Все! – Мишель ударил ладонью по столу, вскочил, показывая, что разговор закончен, – поеду, проветрюсь. А ты пока с Сережей поговори!
Сергей и девочки еще спали: Матвей решил не будить их. Сел у окна в кресло, задумался. Чувства и мысли его были в полном беспорядке.
«Что делать? Как поступить? – думал Матвей, – Сережа болен, ему покой нужен, жизнь тихая, без тревог и волнений – иначе припадок повторится может – и Бог весть, чем сие закончится. Нет, я об этом даже думать не буду – страшно… В Хомутец их отвезти разве? Затаиться, спрятаться? Нет, там их быстрее всего найдут… Да и невозможно долго таиться – У Сергея отпуск через пять дней кончается, искать его будут… И Аннушку с Лизанькой тут тоже долго держать нельзя – Киев город маленький, узнают – разговоров и сплетен не оберешься… Как все запуталось… Папенька еще со своими праздниками… охота ему была в родных пенатах день ангела справлять – как будто в Петербурге хуже… Один миллион уже прожил, сейчас, небось второй приканчивает – и знать ничего не желает. Хотел бы я таким эгоистом, как он родится – жить бы намного легче было… Думал бы токмо о себе да о своих удовольствиях – вот было бы славно… А тут мучаешься, голову ломаешь – как всех родных, любимых и даже нелюбимых – устроить, как их всех от глупостей удержать, как спасти… а о себе и подумать некогда… Да и неинтересно сие – о себе думать. Скучный я человек, ни талантов во мне нет, ни голоса, как у Сережи, ни дерзости Мишкиной – что обо мне думать?! Тоска одна. Я может только для того на свет рожден, чтобы о безумцах сих заботиться, дела их устраивать, их жизнью жить – ничего другого нет у меня… Да и не будет, видимо, – Матвей тяжело вздохнул, вспомнил вдруг о темной склянке – и пожалел о тех грезах, что навевал ему опиум – потому что сии мечтания были только его – и никому, кроме него не принадлежали. В них была его жизнь – пусть даже воображаемая…
Громкий стук в дверь прервал нить бесплодных и горьких размышлений. В сенях загрохотало что-то, хозяйка громко вскрикнула: «О майн Готт!», в соседней комнате захныкали проснувшиеся дети.
Матвей выскочил из комнаты. Хозяйка – маленькая, кругленькая пожилая немка с трудом удерживала сползающего по стене Мишеля. Сюртук на нем был порван, лицо разбито в кровь.
– Ну вот… теперь я точно… никуда не уеду, – сквозь зубы простонал Мишель, когда Матвей поспешив на помощь испуганной фрау, подхватил его под мышки, – лошадь понесла… сбросила… расшибся крепко… кажется ногу сломал…
У полковника Тизенгаузена болела голова, и сердце колотилось так неприятно, что ему казалось, что его вот-вот хватит удар. Он чувствовал себя старым, больным и очень уставшим. Полтавский полк вот уже неделю был на походе, возвращаясь из Лещина в Бобруйск, Дусенька с детьми осталась в Ржищеве – и полковник не без основания полагал, что в отсутствие законного супруга ее непременно кто-нибудь развлекает. Младшая дочь Тизенгаузена, появившаяся на свет этим летом совсем не походила на полковника – у нее были черные волосы и серые глаза – точь-в-точь, как у одного польского помещика. Каждый раз, когда полковник взглядывал на себя в зеркало ему в голову приходила одна и та же грустная мысль: он стар, Дусенька его не любит – и никто никогда его не полюбит – унылого, горбатого, больного старика 46-ти лет от роду…
