Но много ли навоюешь, когда ты – один против десятерых? Через каких-то двадцать минут все оставшиеся в живых бойцы уже стояли у стены, руки у них были связаны за спиной. А и оставалось-то их всего ничего – ровным счетом десять. Остальные погибли в схватке. Каким-то непонятным образом погиб и второй заложник-американец. Возможно, он просто кому-то подвернулся под горячую руку. Когда идет схватка, тем более рукопашная, никому нет нужды выяснять, кто ты по национальности и гражданином какой страны ты являешься.
Когда ты побежден и когда тебя со связанными руками поставили к стене, это почти наверняка означает расстрел. Это закон любой войны, где бы и когда бы такая война ни велась. Однако по какой-то причине никто в сандинистов пока не стрелял.
Вдоль понурой шеренги плененных бойцов несколько раз прошелся какой-то громила со зверским лицом, по всей видимости, старший у боевиков. Прищурившись, он вглядывался в каждого плененного сандиниста, и непонятно было, чего в этом прищуре было больше – торжества победителя над побежденными, снисходительной насмешки или желания немедленно разделаться с десятком беспомощных людей… Остальные наемники стояли поодаль и поигрывали автоматами, некоторые сидели на камнях. Добрый десяток тел валялся вразброс там и сям – это была цена, которую заплатили боевики за свою победу над Пахаро и его отрядом.
– А вы – отважные ребята! – наконец на корявом испанском языке произнес громила. – Вот сколько моих людей положили! Молодцы! – И громила захлопал в ладоши. Его хлопки были похожи на гулкие выстрелы. – Ну а кто же из вас Пахаро?
– Я Пахаро, – сказал Диего и презрительно усмехнулся. – И что дальше?
– В общем, ничего, – громила пожал плечами. – Просто хотелось познакомиться. Ну и убедиться, что ты жив. За тебя, живого, мне обещали большие деньги.
– Что ж, считай, что ты разбогател, – сказал Пахаро и сплюнул. – Я за тебя рад.
Лицо у него было в кровоподтеках и синяках, но страха на лице не было. Наоборот, угадывалось какое-то шальное озорство, будто бы та беда, которая приключилась с ним и его бойцами, была вовсе и не бедой, а так – какой-то игрой и ребяческим приключением.
Громила какое-то время молча смотрел на Пахаро, а затем оглушительно расхохотался.
– А ловко ты развел этих дураков гринго! Раз – и пятьсот тысяч у тебя в кармане! Никогда бы не подумал, что можно так! И зачем тебе воевать при таких-то талантах! А знаешь что – бери меня в компаньоны! И устроим мы с тобой веселую прогулку по американским банкам! Миллионерами станем! А воюют пускай другие. К черту войну… Ну, что скажешь? Соглашайся, и я тебя сразу же отпущу. И твоих парней тоже. Точно, бери меня в компаньоны! Сам я такую мудреную штуку, какую провернул ты, провернуть не сумею. Я – человек малограмотный. А вдвоем с тобой мы бы… Ну, так как?
– Когда-нибудь я пущу тебе пулю в лоб, – со спокойным достоинством ответил Пахаро. – Думаю, что скоро. А пока скушай вот это… – И Пахаро произнес оскорбительное ругательство.
На ругательство великан ничуть не оскорбился, лишь надменно хмыкнул. А затем произнес резкую команду на незнакомом языке. Боевики зашевелились, подбежали к пленникам, стали толкать их руками и автоматами. «Пошли, пошли!» – повторяли они одно и то же слово.
Их вывели из развалин. За развалинами стояли несколько машин, в том числе и небольшой автобус с наглухо заделанными фанерой окнами. Пленников затолкали в этот автобус, туда же уселись громила и пятеро наемников с автоматами. Автобус тронулся с места. Куда везли пленников и по каким дорогам, из автобуса видно не было. Впрочем, их это интересовало мало. Куда бы их сейчас ни везли, было понятно, что ничего хорошего их не ждет.
Насколько можно было судить, их привезли на окраину города и поместили в какой-то подвал. Точно, это был подвал, потому что вверху, под самым потолком, имелись три крохотных оконца, сквозь которые пробивался свет. Здесь им развязали руки и даже дали воды. Воду в большой металлической канистре принес лично громила.
– Что ж, прощай, герой! – обратился он к Пахаро. – Жаль, что мы с тобой ни о чем не договорились. Я ведь предлагал серьезно… Мне что война, что мир – без разницы. Мир лучше, потому что, когда мир, тогда в меня не стреляют. Я не люблю, когда в меня стреляют. Потому что, когда стреляют, то могут и убить. Ну да что ж? Пока что я живой. А вот ты со своими парнями… Вам я не завидую.
– Готовь лоб, горилла, под мою пулю, – сказал Пахаро, и его беспечная детская усмешка превратилась на миг в жесткий оскал.
Громила ничего на это не сказал и вышел. В подвале наступила гнетущая тишина.
– А вправду, что они задумали с нами сделать? – спросил кто-то из бойцов. – Ведь не расстреляли там, у стены… Хотя и могли.
Никто ничего на этот вопрос не ответил. Это был риторический вопрос, а на такие вопросы ответа не существует. Лишь Пахаро, помедлив, сказал:
– Если доживем до завтра, то узнаем. Думаю, до утра никто нас беспокоить не будет…
