– А то, что к созданию фильма о вашей казни мы привлечем людей из Голливуда. О, это специалисты своего дела! Из белого они могут сделать черное, из земли – развалины, из развалин – райский сад… А из человека, который надеется умереть достойно, мерзавца и предателя. Так мы и поступим. Не рассчитывай, что ты умрешь героем… Твои соотечественники тебя будут проклинать. Слово «предатель» ничем не будет отличаться от имени Пахаро. Вот так мы с тобой поступим, амиго…
– Канидо… – произнес сквозь зубы Пахаро. Это слово означало «собаки».
– Мы хорошо знаем испанский язык, – самодовольно ухмыльнулся Крис Баум. – Можешь ругаться и дальше – все равно это тебе не поможет. Единственный для тебя выход – согласиться на наше предложение. Так, во всяком случае, ты хотя бы сохранишь себе жизнь. Ты – молодой человек, зачем тебе умирать? И за что тебе умирать? Подумай над нашим предложением. Даем тебе срок до утра. Надумаешь – позови нас. Встретимся, побеседуем, как деловые люди.
На это Пахаро не сказал ничего. Он просто встал и молча подошел к двери. Это могло означать лишь одно – ему не о чем говорить с американцами, все, что хотел, он им сказал, и сейчас он хочет лишь одного – вернуться в подвал к своим товарищам.
– Фанатик, – злобно сказал Крис Баум, когда Пахаро увели. – И все они в этой стране фанатики. Весь народ! О чем с ними толковать?
– Ну, допустим, не все, – ухмыльнулся Арон Бергман. – Есть Сомоса, до него были другие Сомосы, до недавнего времени был генерал Уго Монтес, да мало ли? Полицейские, национальные гвардейцы… И просто обыватели, для которых главное – выжить. Словом, как и везде.
– Плевать мне и на Сомосу, и на убитого генерала! – мрачно произнес Крис Баум. – Знаю я им цену… Лучше скажи, что будем делать с этим упрямым юнцом?
– Реализовывать вариант номер два, – спокойно произнес Арон Бергман. – Что же еще?
– То есть снимать фильм?
– Ну да.
– Черт… Никогда не думал, что мне придется быть еще и палачом! – Крис Баум скривился.
Арон Бергман с усмешкой взглянул на своего коллегу:
– А ты надеялся всю жизнь щеголять в белых перчатках? Ну-ну… Тогда, дружище, ты выбрал не ту профессию. Тогда тебе нужно было стать директором воскресной школы или записаться в какое-нибудь благотворительное общество. Да и потом в том некрасивом деле мы – сторона. Мы-то тут при чем? Все будет делать Сомоса, образно говоря. А мы – лишь наблюдать со стороны. Ну и давать кое-какие советы, если нас о том попросят. Так что можешь пока не снимать своих белоснежных перчаток, если они так тебе дороги.
…Вернувшись в подвал, Пахаро кратко поведал боевым товарищам о своем разговоре с американцами и о том, что их ожидает, если они не согласятся на их предложения.
– Да, ничего веселого… – протянул кто-то из бойцов.
– Да врут они все! – воскликнул другой боец. – Пугают… Американцы всегда врут! Какой фильм, какой Голливуд? Зачем им это нужно? Думаю, нас просто отдадут под суд. Ну, или отправят в концентрационный лагерь для пленных. Я слышал – есть где-то такие. Вроде как на Москитовом Берегу…
– И что, тебе от того будет легче? – сказал кто-то третий, но кто именно, определить было сложно из-за темноты. – Я тоже слышал, что там есть лагеря. Все, кто в них попадает, исчезают навсегда…
Помолчали. Слабый, рассеянный свет проникал в подвал через три крохотных оконца у потолка. Там, за стенами подвала, светила луна, и это ее тусклые отблески каким-то непостижимым образом достигали подвала.
– И что же будем делать, Пахаро? – спросил кто-то.
– А ты не спрашивай, – ответил Пахаро. – Тут каждый решает за себя.
– А ты-то сам что решил для себя?
– Воевать, – не сразу ответил Пахаро. – Воевать, пока я жив.
Никто на это ничего ему не сказал, в подвале воцарилось молчание. Но ведь и молчание – оно тоже бывает разным. Бывает молчание, которое выражает отчаяние и безнадежность, а бывает, оно выражает готовность бороться до самого конца, каким бы он ни был, этот конец. И то молчание, которое сейчас установилось в подвале, выражало желание бороться. В нем не ощущалось безнадежности и отчаяния, в нем чувствовалась решимость.
– В крайнем случае, – усмехнулся кто-то в темноте, – вцеплюсь зубами в глотку какому-нибудь наемнику или гвардейцу. И не разожму зубы, даже когда меня будут убивать. Так и умру со сжатыми зубами. На одну собаку в Никарагуа будет меньше. Уже и это хорошо. Советую и вам поступить так же.
Все в подвале зашевелились, кто-то даже засмеялся, будто и впрямь в каком-то гипотетическом беспросветном тоннеле вдруг засиял свет в его конце. Смерть – она ведь тоже может быть разной. Она может быть и бессмысленной, и осмысленной. Великое дело знать, что скоро ты умрешь, но умрешь осмысленно, с пользой для того, кто с тобой рядом, кто придет на твое место. Такая смерть – это по большому счету и не смерть вовсе, а нечто другое, такое, что почти не имеет отношения к смерти как таковой. Такая смерть – это почти бессмертие…
Неожиданно лязгнули металлические двери подвала. Смех умолк, все насторожились. Что мог означать этот зловещий лязг? Во всяком случае, ничего хорошего…
