Именно четвертый пункт был главным мотивом в принятии решения. Это косвенно подтверждает и то, как командование Воронежским фронтом, по мнению того же автора, обосновало свой план действий. По его мнению, ударить именно по подошедшим танкам и пехоте Н.Ф. Ватутина заставили следующие обстоятельства (перечисляю согласно авторской градации их значения). Во-первых, широкий фронт вероятного удара немцев (до 100 км). Во-вторых, повышенная чувствительность войск первого эшелона к танковым ударам (с учётом плотности противотанковой артиллерии полосе 13-й А – 25 стволов на 1 км, а в 6-й гв. и 7-й гв. А – 9-10 стволов). И наконец, в-третьих, меньшее число средств борьбы с вражеской артиллерией[466]. Следовательно, по мнению Г.Т. Хорошилова, оба командующих, и Рокоссовский, и Ватутин, несмотря на разные условия, в которых находились их фронты, сомневались именно в устойчивости пехоты передового эшелона. И контрартподготовка была тем средством, с помощью которого они пытались её поддержать, хотя и по-разному. Логика в этом, безусловно, есть. По воспоминаниям многих участников Курской битвы, весной и в начале лета 1943 г. в советских войсках одной из главных проблем была «танкобоязнь». Командование действующей армии прилагало немалые усилия для её ликвидации. Проводились учения танковых экипажей совместно с пехотой, чтобы бойцы стрелковых подразделений «привыкли» к лязгу гусениц, «обкатывали» их бронетехникой, т. е. танки и самоходки проходили через окопы, в которых находились красноармейцы, издавалась и подробно изучалась литература (памятки) об уязвимых местах новинок германского танкопрома и т. д. Таким образом, меры по поддержке пехоты огнём артиллерии в преддверии вражеского удара вполне укладываются в логику стоявших перед фронтами задач.
Однако существует и иная точка зрения, которая опирается на главную задачу контрартподготовки, – срыв наступления. Например, участник Курской битвы, бывший командующий артиллерией Степного фронта генерал-полковник Н.С. Фомин так оценивал эти подходы:
