Он указал рукой на крематорий и громко захохотал. Переводчик был прав. Их привезли в центральный политический экспериментальный концентрационный лагерь смерти, находившийся под непосредственным руководством главаря СС Генриха Гиммлера. Здесь изобретались и испытывались на заключенных самые дьявольские способы умерщвления людей, а затем распространялись по всем другим лагерям. Здесь постоянно находилось 40–50 тысяч узников. Одних уничтожали, других привозили. Все было приспособлено для постоянного истязания и массового истребления заключенных. Довольно того, что из двухсот тысяч человек, прошедших через ворота Заксенхаузена, уничтожено и сожжено в крематории 100 тысяч. Каждый второй был убит. Эшелоны обреченных поступали в лагерь ежедневно и назад уже не возвращались. Часто узников даже не заводили на территорию лагеря, а прямо из вагонов гнали в крематорий… Партиями по нескольку сотен человек загоняли в специально оборудованный тир для массовых расстрелов и там открывали кинжальный огонь из пулемета. Других заводили в помещение крематория, приказывали раздеться и идти мыться в душевой зал. Затем дверь герметически закрывали и вместо воды пускали ядовитый газ. Несчастные умирали в страшных муках. Кроме того, функционировали два газовых автомобиля-«душегубки» с передвижными крематориями при них, стационарная и передвижная виселицы с блоковыми механизмами. Постоянно производились отравления заключенных ядами, которые давались в пище и вливались в вены. На людях испытывались новые медицинские препараты, боевые отравляющие вещества, бризантные гранаты и многое другое. Для этих «опытов» при санчасти была оборудована специальная комната.
В конце 1941 года сюда привезли 18 тысяч советских военнопленных. Их расстреливали из пулеметов во дворе крематория партиями – под звуки громогласной радиолы. Через несколько дней все до одного были уничтожены.
Каждое воскресенье пленных выстраивали на плацу перед комендатурой, отбирали полторы-две тысячи узников, потерявших трудоспособность, якобы для отправки в другой лагерь на лечение. Подъезжали «душегубки» и перевозили их в крематорий. Попасть на такой «транспорт» мог каждый заключенный. Людей использовали на самых тяжелых работах, содержали на голодном пайке, поэтому они быстро выбивались из сил и в прямом смысле слова «улетали в трубу», в трубу крематория… В такой ад попал Девятаев и его товарищи…
«Во второй половине дня из комендатуры вышел невысокий эсэсовец с фельдфебельскими нашивками на воротнике, с черепами и скрещенными костями на пилотке и на груди. На его тупом перекошенном лице выражалась звериная ненависть ко всему живому. От него несло смертью. Маленькие, налитые звериной злобой водянистые глаза под широкими, почти сросшимися на переносице бровями. Нет, это был не человек, а что-то среднее между тигром и орангутангом. „Этот и отца родного не пощадит“, – подумал я и тут же убедился, что не ошибся… Пронизав нас насквозь холодным, не сулившим ничего доброго взглядом, он что-то гаркнул, взвизгнул и, выхватив из-за пояса нагайку, начал пороть нас – всех подряд: бил по чему попало. Затем переводчик приказал заключенным следовать за ним в баню. Баня была метрах в трехстах от ворот, и, пока мы шли, этот „орангутанг“ сопровождал нас, и плеть его гуляла по нашим спинам.
В бане среди обслуживающего персонала из заключенных оказался русский парикмахер. Когда „орангутанг“ вышел в соседнюю комнату, парикмахер спросил у меня:
– Я видел в окно, как этот изверг бил тебя… Чем ты ему не понравился?
– Понятия не имею, – пожал я плечами и в свою очередь поинтересовался: – А кто он такой?
Парикмахер покачал головой:
– О, это самый страшный зверь здесь! Рапортфюрер Зорге.
– А что это такое – рапортфюрер?
– Через его руки проходят все присланные новички. Он же приводит в исполнение смертные приговоры, сам расстреливает десятки людей ежедневно. Вид и запах крови для него – высшее наслаждение. В общем, садист.
Парикмахер бросил взгляд по сторонам и, работая бритвой, нагнулся и шепнул мне на ухо:
– Доберемся скоро и до него… Я сам вот этой бритвой горло ему перережу за все его злодеяния.
– Если он нас раньше не прикончит, – заметил я.
– Не мы, так другие сделают это. Всех не перестреляет. А ты, дружище, за что попал? – спросил он и посмотрел в мою карточку. Увидев причину моего направления в концлагерь, он вздохнул, покачал головой. – Понятно… Организация побега и саботаж. За это – крематорий. Точно…
Хоть я и знал, что меня ожидает, от этих слов мне стало не по себе, точно ушат ледяной воды вылили мне на голову.
– Не робей, браток, выручим из беды, – сочувственно сказал парикмахер. – Только выполняй все, что скажу.
Он взял у меня бирку с номером, вышел куда-то и через минуту вернулся и протянул мне бирку с новым номером:
– Вот возьми… Забудь пока свою собственную фамилию. Теперь будешь Никитенко. Школьный учитель. Карточку я тоже подменил…
– Бирка-то чья? – забеспокоился я.
– Только что умер один человек. Пусть думают, что это ты…
