В начале февраля в Пенемюнде завьюжило. Ветер выл на все голоса, как души разгневанных покойников… Несколько дней подряд, как бывало в родном Торбеево, валил густой снег. Но не это тревожило Девятаева. Он опасался, что его доконают в карцере раньше, чем удастся улететь. «Десять дней жизни», объявленные эсэсовцами, истекали 10 февраля. На работу его выводили из карцера, но каждое утро и каждый вечер продолжали жестоко избивать. Силы таяли, и летчик уже еле держался на ногах. Товарищи старались поддержать его, отрывая крохи от своего мизерного пайка, умудрялись даже по ночам передавать ему в карцер свинцовые примочки, снижавшие воспаление. Так или иначе, но Михаил, приговоренный к смерти, не раскисал, он поднимался с нар и, превозмогая боль и слабость, выходил на работу. Помимо всего прочего, его тревожила мысль, что если тайну знают трое, то это уже не тайна, что уж говорить о тайне, которую знают пятеро! Не многовато ли посвященных? Что будет, если кто-нибудь из них проговорится, даст слабину?
Но людей, знавших о предстоящем побеге в небеса, было намного больше, чем пятеро членов «экипажа». Подпольная организация предупредила команду заключенных, которые работали вблизи взлетной полосы, что в любой обеденный перерыв, когда уйдут немцы, они должны быть готовы с максимальной быстротой подняться в самолет, который подкатит к ним. За штурвалом будет сидеть человек в полосатой одежде, и по его сигналу они заберутся внутрь. По самым скромным прикидкам такая машина, как «Хейнкель-111», могла взять на борт до полусотни исхудавших до невесомости пассажиров. Таков был первоначальный план. Правда, жизнь внесла в него свои коррективы.
Наконец, 8 февраля облачность рассеялась, с утра из-за горизонта выплыло яркое предвесеннее солнце…
– Погода летная… Сегодня или никогда! – шепнул Девятаев друзьям.
В то утро всех десятерых в сопровождении Ротвейлера повели засыпать бомбовую воронку. Все, кто знал о побеге, держались вместе, шли рядом. У всех на лицах – твердая решимость.
Девятаев положил глаз на двухмоторный бомбардировщик «Хейнкель-111». На этой новенькой модернизированной машине летал сам командир авиационного полка, дислоцированного в Пенемюнде. Летчики прогревали моторы, значит, машину готовят к полету. Значит, баки заправлены топливом. Ротвейлер заметил, что Девятаев все время глазеет на командирский самолет, и ударил его в спину:
– Арбайтен! Лос! Лос!
Он столкнул его на дно воронки, где Володя Соколов трамбовал грунт. Остальные лопатами швыряли в нее землю.
Приближался обеденный перерыв. Скоро немцы уйдут на обед. Надо было спешить. Как на зло, группа работала за чертой аэродрома и проникнуть на летное поле к самолетам было сложно.
– Похоже, отлет надо переносить на завтра, – мрачно сказал Соколов. – Видишь, как далеко мы от самолетов…
– Никаких завтра. Летим сегодня! – Девятаев был тверд и непреклонен. Он знал, что до его объявленной смерти оставалось двое суток. Потом его бросят на растерзание овчаркам.
Соколов как переводчик исполнял обязанности бригадира. Он мог договориться с конвоиром о переходе на другую воронку, ближе к самолетам. От него зависело теперь все.
– Володя, – повысил голос Девятаев, – шутить я не намерен! Приказываю: сейчас же веди всех к самолету!.. Иначе оба будем мертвыми…
Соколов все понял и стал что-то объяснять конвоиру, показывая рукой в сторону самолетов. Ротвейлер кивнул и подал команду построиться. Направились к четырехмоторному тяжелому бомбардировщику Хе-111, который давно облюбовал Девятаев.
Это был самолет с вензелем на фюзеляже «G. A.» (Gustav Anton). Летал на нем 33-летний ас обер-лейтенант Карл Хайнц Грауденц, принимавший самое активное участие в испытаниях Фау-2. Бывший бомбардировщик был перестроен под воздушный командный пункт и потому напичкан сложной телеметрической аппаратурой, позволявшей снимать параметры ракеты и ее траектории в воздухе. Но тогда об этой «особинке» крылатой машины никто не подозревал…
До самолета оставалось шагов триста, когда конвоир, заметив подозрительное перемигивание заключенных и то, что они без его разрешения нарушили строй, пришел в ярость. Приказал бежать бегом к ангару, сопровождая приказ ругательствами и ударами приклада.
«У меня мелькнула мысль: „У ангара будем расстреляны“… До ангара было далеко, и он загнал нас в ближайший капонир. Несколько минут стояли мы в капонире перед направленным на нас дулом винтовки… Он блуждал по нам растерянным взглядом, как будто чуя свою гибель… Наконец он опустил винтовку к ноге, закурил, бросил Соколову зажигалку:
– Фойер махен! (Разжечь костер!)
Костер запылал. Фашист стал греться, приказал нам не подходить близко».
