– Твоя задача подбежать к правому крылу и как можно быстрее свинтить с закрылок стопоры. Это такие красные штуки вроде зажимов. Бросаешь их и бежишь к входной двери. Чем быстрее окажешься на борту, тем быстрее взлетим.
Он рисовал на клочке бумаги струбцины, а если оказывались недалеко от самолета, показывал их в натуре…
Казалось, все идет своим чередом. Но тут произошло нечто такое, что едва не сорвало все планы побега.
Солдаты не ангелы. А пленные солдаты – тем более. Некоторые из них сбивались в свои стаи, поистине волчьи по своей хватке, жестокости… Немцы в концлагерях охотно поддерживали барачных вожаков уголовного типа. Как правило, вокруг них и крутились «шестерки», готовые выполнить любой приказ своего «шефа». Именно такие банды были весьма на руку лагерфюрерам, они их даже подкармливали, чтобы иметь «своих» людей среди пленных. Это были их глаза и уши. «Волки» не только доносили на своих товарищей по застенкам, но и учиняли порой самосуд в угоду своим покровителям. Если они приговаривали кого-то к «десяти дням жизни», то ровно через десять дней их жертва, выбранная порой по указанию коменданта, отправлялась на тот свет после систематических побоев, измывательств, пыток.
«„Десять дней жизни“– это лагерная формула самосуда, самочинная расправа группки бандитов-заключенных. Свою жертву они уничтожают варварским способом. Кто проявлял недовольство лагерными порядками, кто носил на груди красный („политический“) винкель, кто сопротивлялся ограблению, кто сказал что-то не так – тот попадал во власть банды головорезов. Девять дней „виновного“ истязали всеми способами, какие только могли придумать организаторы издевательства, а если он еще оставался в живых, на десятый день его приканчивали. Заводилы имели право бить обреченного как угодно, когда угодно и так, чтобы свои последние десять дней тот прожил только в муках, в бреду, в полубессознательном состоянии. Чем сильнее он страдал, тем выше была награда за их работу. Самые дикие инстинкты пробуждались в низких, отвратительных существах таким своеволием, такой безнаказанностью».
Особенно изгалялся некий тип по кличке Костя-морячок. Он любил напевать на одесский манер: «Я вам не скажу за весь наш лагерь, ведь „малина“ очень велика, но во всех бараках очень знают и боятся Костю-моряка»…
Его действительно знали, и «черной метки» в десять дней все опасались даже больше, чем «гуманного» расстрела.
Девятаев однажды одернул его, воззвав к воинской совести. Костя-морячок сплюнул:
– А мне все равно, кому служить! Были бы водка, бабы да деньги!
И тут же схлопотал в челюсть. Нервы Девятаева не выдержали хамского глумления над тем, что ему, как и многим другим заключенным, было дорого с детства. Барачные «волчары» тут же набросились на Михаила, сбили с ног и били до потери сознания. Когда он пришел в себя, ему объявили «десять дней жизни».
– А потом сдохнешь! – пообещал Костя-морячок, поправляя вывихнутую челюсть.
«На крик Кости-морячка в барак ворвались эсэсовцы, избили меня и приговорили к экзекуции „на десять дней жизни“. Это означало, что в течение десяти дней меня будут убивать, больше этого срока я не проживу. Ежедневно меня стали избивать до потери сознания. Били чем попало от подъема до отбоя. Заставляли десять-двадцать раз брать матрац, наполненный стружками, переносить его на другую койку и быстро заправлять. Если не успел за минуту – нещадно били и заставляли снова и снова повторить эту процедуру. Потом нагружали на меня маскировочные материалы и заставляли нести на аэродром. Я и так еле передвигался в деревянных колодках, скользя по снегу и падая, а тут еще тяжелый груз на плечах. Но как-то, едва мы отошли от ворот лагеря, я почувствовал облегчение. Это Петр Кутергин, человек богатырского телосложения, поспешил мне на помощь. Он уроженец Сибири, и сам под стать сибиряку-кедру. Даже суровые условия фашистского плена его не сломили. Такой силач нам очень нужен, подумал я. Ведь придется расправляться с конвоем, чтобы захватить самолет. Когда мы посвятили Кутергина в наш план, он охотно согласился во всем нам помогать.
Примкнул к нам и Володя Немченко. Еще шестнадцатилетним парнишкой фашисты угнали его на каторгу. Сам он из Белоруссии. На чужбине все время тосковал по родному краю. Несмотря на юные годы, Володя выглядел стариком, лицо его было суровым. Во время пытки гитлеровцы выбили ему глаз и изуродовали лицо. Он до того был худ, что полосатая одежда заключенного буквально висела на нем.
– Весь в вашем распоряжении, – твердо заявил он, узнав о нашем плане побега.
Еще через день я предложил бежать с нами политруку Михаилу Емецу.
– На меня всегда рассчитывайте, во всем помогу, – сказал он.
