Девятаев резко убрал газ. Машина по инерции стремительно мчалась под уклон. Десятки метров отделяли ее от морской береговой черты. Он знал, что пускать в ход тормоза на больших скоростях – смертельный номер: перевернется самолет, скапотирует, но нельзя было и медлить: секунда-другая – и четырехмоторный бомбардировщик врежется в морские волны.
Ноги инстинктивно нажали на педали тормозов. Это был запрещенный маневр: самолет по инерции устремился вперед, а хвостовое оперение угрожающе приподнялось, теперь в любое мгновение тяжелая машина могла совершить смертельный кульбит.
«Все кончено», – беспощадно определил разум и заставил убрать ноги с тормозов – будь что будет. Хвост резко опустился и с грохотом ударился о бетон. Теперь самолет снова бежал на трех точках, бежал с бешеной скоростью навстречу убийственному обрыву в море. Можно ли его остановить? Девятаев опять нажал на тормоза – задымились шины, машину повело на кувырок – и снова отпустил их, как и в первый раз. Результат все тот же: машина продолжает свой стремительный бег. Еще миг – и «хейнкель» нырнет в море.
В таких ситуациях инстинкт срабатывает быстрее мысли. Девятаев со всей силой вжал левую педаль тормоза и прибавил обороты правому мотору. Самолет резко повело в левый разворот с немыслимым креном вправо. Консоль правой плоскости взрезала землю, а колесо левого шасси поднялось вверх. Этот отчаянный пируэт «хейнкель» совершил у самой кромки обрыва. Винты работали, поднимая тучи пыли, которая застилала обзор, но все же Девятаев увидел, как море надвигается справа, несмотря на то что самолет съехал с полосы и правое колесо оставило глубокий след в грунте. Что теперь будет? Ну же… Ну же… Машина покачалась на двух точках – на правом колесе и хвостовом костыле – и нехотя, с сильным треском опустилась на левое колесо. Замерла.
Таких бешеных разворотов история авиации еще не знала. А если и знала, то это были не развороты, а катастрофы. Так разворачиваются разве что гоночные автомобили…
Треск левой стойки шасси озадачил: неужели сломалась? Но самолет ровно стоял на всех трех точках в двух метрах от обрыва над морем. Радость была недолгой. Надо было немедленно понять, почему самолет не поднимается в воздух? Что не так? Что давило на ручку управления?
– Володя! – крикнул он Соколову, стоявшему рядом. – Проверь хвостовое оперение: не остались ли где красные струбцины?
Соколов соскочил на землю и бросился к хвосту. Вскоре вернулся:
– Нет там никаких красных струбцин!
Что же тогда мешало подняться? Но думать об этом не было времени. Его теребили тощие руки пассажиров-невольников:
– Миша, взлетай же скорее! Немцы бегут!
Он и сам видел, как к ним бежали солдаты, оставив свои зенитные орудия и самолеты. Бежали, слава богу, без оружия. Видимо, хотели помочь экипажу «неисправного» самолета. Девятаев не торопился: пусть отбегут подальше от зениток, а он сейчас снова вырулит на старт и еще раз попробует взлететь. Правда, для этого придется проделать весь взлетный путь в обратную сторону на глазах всполошенных немцев. Взлетать же отсюда, с конца полосы, взлетать в обратном направлении, по ветру, было бессмысленно. Раз уж самолет не смог подняться против ветра, то по ветру и вовсе шансы резко уменьшаются. К тому же впереди немало препятствий: ангары, радиомачты, лес…
Немцы подбегали все ближе и ближе: сорок метров, тридцать, двадцать…
– Миша, взлетай! Погибнем ведь к чертовой матери! – кричали из глубины фюзеляжа. Они уже не просили, они приказывали. И, заподозрив летчика в измене, кто-то уже приставил к его спине лезвие штык-ножа.
– А ну, гад, взлетай или… – рыжий парень приставил штык под лопатку пилота. – Ты что творишь, гад?! Ты почему не взлетаешь? Сдать нас, сука, хочешь?!
Девятаев сквозь зубы бросил Кривоногову:
– Ваня, успокой товарища.
Кривоногов уговаривать рыжего не стал, просто дал ему в ухо, свалив на пол кабины. Отобрал штык.
– Лезь, падла, в хвост и держи свои нервы при себе!
Остальные пленные помогли отогнать паникера подальше от пилотской кабины.
А немцы уже подбежали… Тяжело дыша, они окружали машину…
«Через плекс кабины продолжаю наблюдать, как фашисты окружают самолет, не подозревая, что в нем не их летчики, а заключенные. Что-то кричат. Меня бросило в дрожь, волосы зашевелились на голове. Но не от страха, а от ненависти к проклятым мучителям… Живым они меня не возьмут, но если придется умереть, то дорого заплатят за наши жизни!
– За Родину! – крикнул я товарищам и, подавшись вперед, с силой сжимая штурвал и сектора газов, даю полный газ моторам, отпускаю тормоза. Самолет словно конь ринулся вперед на максимальной скорости, врезался в толпу гитлеровцев, давя их колесами шасси, рубя их лопастями винтов. Иван Кривоногов, как будто желая помочь самолету, кричал во весь голос:
– Руби их, гадов!.. Топчи сволочей!..»
