„А насчет крематория товарищи тебе правильно сказали… – вспоминал Рыбальченко. – В скором времени после твоего отъезда нас, семь человек, действительно вызвали из строя и увели. Кроме нас было еще три еврея и два поляка. Их повесили на наших глазах, а нас вернули назад. Это была обычная пытка, которой они хотели сломить наше упорство и заставить развязать языки. Но мы предпочитали смерть предательству, держались и вели себя до конца так же, как при тебе… А вот как они держались при мне, я знал. Я был счастлив, когда встретился с такими друзьями, а теперь счастлив втройне, что они живы“.
Пять дней мы жили с Андреем Дмитриевичем в одном номере гостиницы и все время вспоминали то одно, то другое из пережитого, называли общих друзей и знакомых.
„А помнишь?.. А помнишь?..“ – перебирали мы в памяти события тех окаянных дней.
– А ты помнишь того белокурого голубоглазого датчанина, Оскара Вернера, коммуниста, что приносил коробки с продуктами? – спрашивал Андрей Дмитриевич.
– Фамилии не помню, – отвечал я, – но его самого, как живого, вижу перед собой. Ведь эти его коробки стольким людям жизнь спасли, в том числе и мне!»
В 1958 году Девятаев побывал в гостях у Андрея Дмитриевича в Майкопе, а в 1961 году приехал к нему снова. Съездил и к Николаю Степановичу Бушманову в Свердловскую область. Дружба, скрепленная кровью и муками в гитлеровских застенках, взывала к памяти, к продолжению встреч до тех пор, пока в живых останутся хотя бы двое. Ведь именно святая фронтовая дружба и взаимная братская выручка помогли им вынести все выпавшие на их долю тяготы и лишения, одержать победу над самой смертью. И это не просто слова. Это – откровение победителей.
Наверное, никто из былых фронтовиков так не радовался нечастым встречам, никто не провозглашал таких искренних, таких сердечных здравиц друг за друга, как девятаевцы. На одной из таких встреч все долго аплодировали отставному полковнику Владимиру Боброву, который произнес за столом не просто тост, а тост в стихах:
– Слова, как говорится, народные! – заключил свой замечательный тост Бобров. – А исполнение – принародное!
– Володя, спиши слова!
– Спишу, но дорого стоить будет!
Вот так общались те, кто прошел сквозь адский огонь, грозовые облака и дюралевые трубы.
В 1961 году навигация на Волге открылась раньше, чем обычно. «Метеор» Девятаева совершал плановый рейс по маршруту Казань – Горький. Навстречу шел большой пассажирский теплоход «Козьма Минин». Теплоход подает прерывистые гудки, а потом долго и протяжно басит. Девятаев снимает трубку УКВ-телефона, выходит на связь с капитаном «Минина»:
– Что у вас там случилось? Помощь нужна?
– Человека в космос запустили! Нашего человека! В космос! Только что на землю вернулся!
– Кто вернулся? Что за человек?
– Юрий Гагарин! Включи радио!
Девятаев врубил сирену. Достал ракетницу и стал палить в воздух: зеленая, красная, белая…
– Радиста на мостик! – распорядился он по трансляции.
Прибежал радист.
– Пиши радио: «Москва. Кремль. Сергею Павловичу Королеву. Сердечно поздравляю с великой победой! Мы прорвались! Капитан Девятаев».
Неизвестно, получил ли эту радиограмму Королев в потоке других поздравлений. Но хочется верить, что получил, все вспомнил и помянул добрым словом «гида» по Пенемюнде.
Как ни плотны были рейсы из Казани в Горький, все же выпадали свободные дни, чтобы общаться с Волгой не с высоты капитанского мостика, а напрямую, вплавь… Они любили выбираться вдвоем на городской пляж. Загорали там до черноты. Но и загар не скрывал шрамов, исполосовавших тело бывшего летчика.
Девятаев любил прыгать с вышки – ласточкой.
– Хоть пару секунд, а все равно лечу! – усмехался он, скрывая тоску по небу, по штурвалу самолета…
– «В небе скрылась точечка…» – улыбалась Фаина.
Любовались отцом и подросшие сыновья – Леша и Саша.
