Парни тянулись за отцом на вышку, чтобы тоже испытать радость недолгого свободного полета – от трамплина к воде. Они с малых лет знали, что их папа – герой, гордились им, и это было важной составляющей девятаевского счастья. Но удивительное дело: почему-то сыновья известных летчиков чаще становятся медиками, чем пилотами. Именно так вышло и у Девятаева. Но об этом другой сказ…
Зима для речника время относительной передышки: Волга скована льдом, и «Метеор» стоит в затоне до открытия весенней навигации. Январь – время отпусков. Но в отпуск Девятаев так и не собрался: январь 1966 года выпал ему черным месяцем. Как, впрочем, и великому множеству его сограждан. 14 января голос диктора с искренней скорбью сообщил: «Сегодня на пятьдесят девятом году жизни скоропостижно скончался выдающийся конструктор космических кораблей Герой Социалистического Труда академик Сергей Павлович Королев…»
Впервые мир узнал это великое имя. Смерть рассекретила «полковника Сергеева», генерального конструктора.
Девятаев горестно недоумевал: как же так, всемогущие советские врачи, медики-академики не смогли спасти такого человека, как Королев? Ведь операцию ему делали великие светила – академик Петровский и главный хирург Советской армии Вишневский.
Дома включил телевизор: во весь экран – портрет Королева в черном обрамлении. Спокойный умный взгляд… Девятаев поклонился портрету в пояс:
– Спасибо тебе, великий человек!
Невольно вспомнилось Пенемюнде. Осень 1945-го, пронизывающий ветер с моря и тот костерок в капонире, который они разложили, чтобы согреться. И «полковник Сергеев» со своей плоской фляжкой, сделанной под карман шинели. После третьего тоста – «За тех, кто в небе!» – Королев неожиданно признался:
– А ведь я тоже летчик. Только безмоторный. На планерах летал.
– Ну, это еще труднее, чем с мотором. Так что вы настоящий пилот.
– Ну, тогда за нас! – и «Сергеев» запел красивым баритоном:
В тот же скорбный день Девятаев выехал ночным экспрессом в Москву. С Казанского вокзала он сразу же нырнул в метро и через четыре остановки был уже у цели – Дома союзов. У входа в Колонный зал стояла на морозе предлинная очередь. Тысячи москвичей и не москвичей пришли сюда, чтобы проститься с замечательным человеком, «ракетным гением». Шансов попасть внутрь у Девятаева практически не было, даже несмотря на «Золотую Звезду» Героя Советского Союза… Лишь на следующий день Девятаев из плотной толпы тех, кто не смог войти в Колонный зал, увидел, как из Дома союзов выносили траурные носилки с урной, в которой покоился прах Королева. Михаил медленно поднял ладонь к козырьку черной капитанской фуражки, надетой несмотря на мороз.
В ту минуту ему подумалось, что Сергей Павлович Королев был одиннадцатым членом его бессмертного экипажа. Подумалось, что они вместе проделали тот немыслимый воздушный путь с острова Узедом, только одному выпал Байконур, а другому – Казань…
А потом был под большим портретом Королева. Столы ломились от яств. Соседом Девятаева оказался пожилой врач. Познакомились. Помянули.
– И что же кремлевские врачи такого человека не спасли? – с горечью спросил Девятаев.
Врач ответил не сразу – после хорошей стопки коньяка:
– Спасли бы… Но интубацию не смогли сделать.
– Почему?
– Надо было в рот кислородную трубку вставить, а у него челюсти до конца не открывались. Ему в тюрьме на допросах обе челюсти сломали. Срослись неправильно…
Девятаев горестно крякнул:
– Эх, ну ладно, меня били… Но чтоб такого человека истязать?! Это ж кем быть надо?!
Он налил полный стакан коньяка и опрокинул его. Забыть! Все забыть: и фильтрационный лагерь, и протокол № 221, и протокол № 222… Да разве такое забудешь? Но ведь была, была та польская деревушка Голлин, где он посадил свой трофейный «хейнкель», и были слезы радости на впалых щеках его товарищей.
Эх, родился бы у него третий сын, назвал бы Сергеем…
Прощай, Палыч!
Мне трижды довелось пролетать над теми местами, где проходил маршрут Девятаева, – над Балтикой, мимо острова Узедом. И каждый раз возникали одни и те же мысли: А ведь Девятаев летел именно здесь, мимо этих островов, вот только судов внизу было меньше.
Веками люди рвались в небо, пытались подняться в него с высоких башен, не догадываясь, что путь в поднебесье ведет с полей. С летных полей.
Самый памятный, самый приближенный к девятаевскому полету был у меня вылет на самолете-разведчике дальней морской авиации «Ту-95 РЦ». Вот когда проняло, когда многое стало ясно, когда небо в тебя (или ты в него) проникло целиком и безраздельно…
