Харламов снова включает автопилот: машину надо вести «по ниточке». Правый пилот слегка нервничает – руки на штурвале, в любую секунду он готов взять управление на себя, отвести машину от удара. Командир же корабля вытаскивает из-за подлокотника газету и хладнокровно разворачивает: дескать, дела ему другого нет, как по сторонам глазеть. Летчик «фантома», бородатый негр (его хорошо видно сквозь фонарь), понимает этот жест по-своему и показывает нам сквозь стекло обложку с голливудской красоткой.
«Фантомы» ушли. Но это только кажется: просто они взяли очень большой угол расхождения.
Однажды подобные игры привели к тому, что «фантом» все-таки задел советский самолет, тяжело повредил ему крыло. О том, какой ценой стоило командиру корабля подполковнику Свиридову привести машину на родной аэродром, рассказ особый…
А ведь и у девятаевского самолета крыло было пробито зенитным снарядом. Об это ему кричал Кривоногов: «Дыра в правом крыле. Больше метра!» – а сам завороженно следил, как с закрылков срываются комочки горючего. Пробоина захватывала краем баки третьей топливной группы. Короткое замыкание – и…
Чем дальше удаляемся мы от прямой, ведущей на аэродром, тем чаще попадается на глаза красная рукоять выброса спасательных плотов. Вспомнился совет начальника парашютно-десантной службы: «Приводнившись, парашют не бросайте, в резиновой лодке он, даже мокрый, хорошо защищает от ветра». Я слушал его, улыбаясь: если еще вчера ты втискивался в вагон метро на «Маяковской», то в завтрашнее плавание по океану на резиновой лодке верится очень слабо. В конце концов, Ален Бомбар переплыл океан и без парашютного шелка…
Мы пробиваем облачный слой с такой скоростью, что кажется, за нами в белой пелене должна остаться рваная дыра.
«Цель»! Она открылась сразу, как только мы прошили последнее облако. В считаные секунды проносится самолет над кораблем, но лишь четырехсотая доля одной из них нужна штурману для того, чтобы запечатлеть цель на фотопленку; лишь десятые доли одной из них нужны оператору, чтобы передать информацию. Ради этих мгновений и тянулись долгие часы нашего полета.
Если пролить горючее по всему нашему маршруту, то получится ручеек протяженностью в добрую сибирскую реку. Дотечет ли он до посадочной полосы? Это зависит от того, насколько экономно отрегулирует его поток бортинженер, насколько точно прочертит его русло штурман, насколько подходящую для турбин по забортной температуре высоту выберет командир. Наш главный союзник – попутный ветер. Я снова переползаю в штурманский отсек.
Мир перевернут, или это мы летим вверх ногами? Внизу – почти небесная голубизна с белыми льдинами-облаками, вверху – фиолетовая бездна. Даже солнце, отраженное водным зеркалом, сияет внизу.
Едва повернули на восток, как солнце, за которым мы все время неслись, продлевая себе день, мигом ринулось к горизонту. Вечер кварцевой голубизны. В закатных лучах киль самолета отливает блеском натруженного, отшлифованного небесами лемеха. Тьма постепенно густеет и вскоре становится такой, что кажется, будто винты вязнут в ней, и потому турбины жгут горючее вдвойне. Самолет не летит, а пробивается сквозь ночь.
Над сушей темнота стала прозрачной: огненные точки земли, неба, приборной доски сливаются воедино – нас вбирает в себя сплошная звездная чаша.
Вот уже плывут под крыльями большие, еще не уснувшие города: мириады огней поблескивают на черном бархате. Его невозможно ни с чем сравнить, вид ночного города из поднебесья. Огненные россыпи городов можно пересыпать из ладони в ладонь, как золотой песок. Но у каждого из них есть свой световой рисунок, ночной герб, по которому опытный штурман всегда отличит Ригу от Таллина, Вологду от Мурманска. Хотя каждую ночь рисунок непременно меняется.
«Мир вашему дому!» – тяжелый крест ночного самолета благословляет безмятежный город.
Попутный циклон подгонял нас весь обратный путь. Лошадиные силы турбин и струи воздушных потоков донесли самолет к аэродрому даже не запасному, а к базовому.
Мы покидаем обжитую высоту круто и потому сразу глохнем: рев турбин превратился в шелест осенних крон. Выпущено шасси. Встречный поток раскручивает колеса, но, кажется, самолет это делает сам. Он предвкушает бетонную полосу, ласковую, как земля.
Девятаева же земля встретила совсем не ласково и в прямом, и в переносном смысле слова. Она корежила самолет, корежила души беглецов-счастливцев. Но все же приняла их живыми…
Вот как сложились их судьбы.
В конце марта 1945 года, после проверки и лечения, семеро из десяти участников побега (Соколов, Кутергин, Урбанович, Сердюков, Олейник, Адамов, Немченко) были зачислены в одну из рот 777-го стрелкового полка (по другим данным – в 447-й стрелковый Пинский полк 397-й стрелковой дивизии) и отправлены на фронт (даже Немченко, потерявший один глаз, уговорил отправить его на фронт в качестве санитара стрелковой роты). Трое офицеров – Девятаев, Кривоногов и Емец – до конца войны оставались вне зоны боевых действий, ожидая подтверждения воинских званий.
