Михаил Горбачев: «Главное — нАчать» полностью

Нам следует лишь отказаться от оценки заговорщиков как «предателей» — так о них вправе был судить Горбачев, но не мы. Они тоже действовали, имея в виду какую-то свою истину, а после провала путча несколько примкнувших к заговору покончили с собой. Приписывать им одни только шкурные намерения нельзя точно так же, как делать это по отношению к Горбачеву. С их точки зрения, «предателем» был как раз он, а если бы переворот удался, то и в официальной историографии заговорщики были бы представлены как герои и патриоты. Это говорит лишь о том, что сам по себе «патриотизм» не объясняет вообще ничего.

Истина в отношении провала путча, по-видимому, состоит в том, что никто из заговорщиков не был готов взять на себя ответственность за его последствия, в отличие от Ельцина, который, при всех оговорках относительно его взаимоотношений с Горбачевым, взял на себя ответственность за сопротивление перевороту и риск возможной гибели людей. Предшествующие годы разлада и невнятицы привели к деморализации армейских и специальных структур. Недовольство политикой Горбачева не было преувеличено путчистами, они верно рассчитывали на поддержку ГКЧП в провинции, но недооценили тогда еще демократически настроенных москвичей, которые к тому же оказались мобилизованы многочисленными митингами, проходившими в 1990–1991 годах. ГКЧП был легитимен в стране, но не в Москве — здесь хронотоп был другой.

Победителем — и в каком-то смысле в самом деле благодаря Крючкову — стал Ельцин. Его выступление с танка у Белого дома, вошедшее во многие документальные ленты, стало праздником ельцинской харизмы, на фоне которой заговорщики во главе с Крючковым выглядели жалко и опереточно. Коллективное руководство путчем это вообще был нонсенс — Карл Шмитт просто посмеялся бы над ними вместе с Максом Вебером, которого он терпеть не мог.

Отдельной загадкой выглядит то, как Горбачев мог проглядеть предательство со стороны людей, которых он сам вывел на вершины власти и которые были к нему близки, в первую очередь Болдина и Крючкова. Ответ, вероятней всего, состоит в том, что, поднимаясь в порядке «преображения» с одной ступени на другую, он приобретал своего рода дальнозоркость. Он мыслил уже планетарно, но тому, кто обрел такой взгляд, не свойственно замечать мелочи, а ведь только по ним и можно угадать будущее предательство.

Если в худшем для себя 1990 году Горбачев донимал соратников подозрительностью, то в 91-м, решившись на трансформацию СССР с помощью союзного договора и взойдя на очередную ступень, он вернулся к свойственной ему доверчивости. «Комбайнер» 50-х за эти годы превратился в интеллигента, но с вытекающей из этого склонностью к рефлексии, которая в чрезвычайных обстоятельствах превращается в мягкотелость. На это и рассчитывали заговорщики, но под мягкой оболочкой натолкнулись на твердый стержень.

Днем 21 августа только что заменивший посла Мэтлока временный поверенный Джим Коллинз несся во Внуково, но опоздал: самолет вице-президента РСФСР Руцкого, который должен был взять его на борт, в 16 часов 52 минуты уже вылетел в Крым. Кроме Руцкого, в нем летели российский премьер Силаев, члены Президентского совета СССР Примаков и Бакатин. Ждать они не могли: в 14:15 туда же уже улетел самолет с Крючковым, Язовым, Баклановым, Тизяковым и Плехановым, а параллельно из другого аэропорта летели Лукьянов и исполнявший обязанности генсека КПСС Владимир Ивашко.

Соревнование в воздухе шло за то, кто первым доберется до Горбачева, чтобы представить ему свою картину произошедшего. Евгений Шапошников, которому через несколько дней будет присвоено звание маршала авиации, на вопрос Ельцина, можно ли как-то задержать самолет Крючкова, ответил, что пилоты подчинятся только приказу генштаба, но в его силах его сбить.

В 15 часов 21 августа затворники в Форосе заметили дополнительные военные корабли на море и услышали по Би-би-си сообщение о том, что делегация заговорщиков во главе с Крючковым снова летит к ним, «чтобы проверить состояние здоровья Горбачева». В этот момент у Раисы Максимовны, как предположила ее дочь-врач, случился микроинсульт, онемела рука, и ее уложили в постель. Горбачев приказал сохранившей ему верность личной охране блокировать двери, никого не пускать и при необходимости применять оружие.

Несколько машин подъехало к даче около 17 часов. Охранники, наведя на них автоматы, приказали остановиться и отъехать за гостевой дом. Вышедший оттуда на балкон Черняев увидел, как из машин вылезли Крючков, Язов, Бакланов, Лукьянов и Ивашко, по их виду он сразу понял, что делегация приехала с повинной. Плеханов попытался подойти к главному зданию, но охрана предупредила, что будет стрелять. «Эти могут», — сказал Плеханов.