Глядя с этой стороны, мы видим, как участники дискурса утрачивают качества субъектов, а оказываются лишь узлами и ретрансляторами дискурса, что в пределе позволяет говорить о «смерти автора» (субъекта): не мы управляем дискурсом, а дискурс управляет нами.
Диспозитив. Термин, который ввел в оборот Мишель Фуко, в более ранних работах говоривший об «эпистеме» — сумме того, что можно и должно знать в определенном обществе и что представляется само собой разумеющимся («доксой»). В более поздних работах Фуко перенес акцент на принудительный характер этого «знания», на то, как с помощью практик принуждения его формирует власть.
Это и есть диспозитив, который оказывается как бы очками с зелеными стеклами, через которые видят всё обязанные их носить жители и гости «Изумрудного города». Штука в том, что диспозитив располагается не снаружи, но и не внутри субъекта — мы трактуем его как программное обеспечение, «софт», который может быть изменен при участии самого субъекта, но это всегда болезненная и сложная операция (см. также «идеи и верования»).
Докса — все, что «само собой разумеется» в рамках данного хронотопа (см.).
Другой. Важнейший концепт современной философии, означающий «не Я» или даже «все, что не Я». Таким образом понять «Я» (субъекта) можно не иначе, как отмежевав его от «Другого» (всего другого). В этой книжке мы, слава тебе господи, мало используем концепт «Другого», объясняя с его помощью только концепт «Открытого общества» (см.), стихийным адептом которого был Горбачев.
«Знание», знание-и-власть (см. также «диспозитив»). В понимании Фуко, на которого мы тут опираемся, это чуть ли не одно и то же: тот, кто обладает властью, устанавливает и знание, и наоборот — тому, кто демонстрирует знание, остальные доверяют власть. Важно, однако, понимать, что знание, тщательно и принудительно охраняемое властью, необязательно является истинным, поэтому слово «знание» мы здесь часто берем в кавычки — это лукавый термин.
«Идеи и верования». Хосе Ортега-и-Гассет, у которого мы заимствуем этот концепт, трактует идеи как «то, что мы имеем», а верования — как «то, в чем мы пребываем». Отчеканив формулу: «Я — это я и мои обстоятельства», Ортега одним из первых обратил внимание на утрату субъектом той автономии, которая подразумевалась как его непременный атрибут в европейской философии по формуле «Cogito» Декарта. Нам важно, однако, что к «обстоятельствам» Ортега отнес и «верования, в которых мы пребываем». Это похоже на «диспозитив» (см.), но Фуко акцентирует внимание на принудительном характере нашего «программного обеспечения», а Ортега — на динамике идей и верований. Под влиянием сомнений, на которые нас наводит развитие знания, у нас возникают идеи, что приводит к смене верований.
Это всегда возможный, но болезненный процесс развития, который составляет суть как личного, так и политического прогресса или регресса (это, в свою очередь, зависит от точки зрения того, кто дает оценку).
Идентичность, самоидентичность. Здесь имеются в виду коллективные представления о себе как о политической нации (народе) или значительной группе людей внутри нее. По мнению историка Ивана Куриллы, с которым мы соглашаемся, такая коллективная идентичность формируется двумя формулам: «откуда мы» (исторический нарратив — см.) и «мы не такие, как…». В паре «акторы и структуры» (см.) идентичность — это структура, а действия акторов направлены на ее изменение. Это трудный и болезненный процесс смены верований (см.), однако никак иначе невозможен прогресс (как и регресс — это зависит от точки зрения).
Истина. Самая загадочная вещь, но в этой книжке мы оперируем понятием «истина» только для объяснения явления популизма. Принципиально возможны лишь две точки зрения: либо истина существует, хотя может быть не познанной и даже непознаваемой, либо ее нет, и она произвольно может назначаться «любая» — это называется релятивизмом. Но если нет истины, то нет и морали, так как нельзя отделить правду от лжи. Популизм в нашем понимании основывается на непредании значения собственным словам и обещаниям — в конечном итоге они ничего не значат и ни к чему не обязывают, то есть никогда не истинны. Различие между политиками, признающими и не признающими истину, возможно, более существенно, чем то содержание, которое они в это понятие вкладывают.
