Михаил Горбачев: «Главное — нАчать» полностью

Это же явление в других терминах описывает в своей книге, основанной на большом эмпирическом материале, Алексей Юрчак. Стратегии советского человека, жившего богатой и наполненной жизнью вне «системы» (или той части «системного» человека, которая оставалась вне нее), Юрчак описывает как вненаходимость, особого рода невидимость для власти. Он делает важное наблюдение: разделение советских людей по принципу бинарных оппозиций на тех, кто обслуживал «систему», и тех, кто ей противостоял, некорректно и даже примитивно. Вненаходимость была именно параллельна официальным структурам советского общества, хотя и не тождественна «внутренней эмиграции». Нормальный советский человек (хотя бывали и исключения) не мог и не хотел полностью уклоняться от официальной идеологии и разного рода общественных мероприятий, он справлялся с проблемой при помощи выполнения формальной части ритуалов с «перформативным сдвигом».

С чем я взялся бы поспорить у Юрчака, так это с его утверждением, что советские люди легко приняли перестройку и разоблачения власти и партии, так как описанные им практики исподволь подтачивали систему. На мой взгляд, эти практики, которые я описываю как «запасной диспозитив», напротив, делали «систему» не хрупкой, а гибкой, предохраняя ее от разрушения. Рухнула она по другой причине, о чем мы будем говорить дальше, в частности в главах 16 и 24.

Возвращаясь к ситуации, перед которой, возглавив СССР, оказался Горбачев, ее вкратце можно представить так: у одних была огромная власть и «знания», больше похожие на представление о вращении Солнца вокруг Земли, а у других — какое-то понимание и инициатива. И стартовать из этого болота можно было не иначе как прыгая, словно с кочки на кочку, опираясь и на тех и на других, ненавидевших и презиравших друг друга, а иногда и самих себя тоже.

Ни для кого в СССР не было секретом, что Брежнев был уже не в состоянии принимать адекватные и своевременные решения. Он бы и сам попросился на покой и даже заговаривал об этом с коллегами по Политбюро, но те всякий раз, рассыпаясь в комплиментах, уговаривали его остаться на посту. С оглядкой на опыт сталинских времен каждый остерегался чрезмерного усиления кого-то одного из потенциальных претендентов, и коллективное руководство состояло в том, чтобы следить, как бы кто не забежал вперед.

На ту пору наиболее сильными фигурами в Политбюро выглядели министр иностранных дел Андрей Громыко, которого поддерживал министр обороны Дмитрий Устинов, а также, с учетом его особой близости к Брежневу, вечно дежуривший рядом с ним Константин Черненко. Огромным влиянием пользовался «второй человек в партии» и ее идеолог Суслов, но он, что было нехарактерно, отказывался от претензий на пост «первого». Андропов, возглавляя КГБ СССР, располагал самыми эффективными средствами аппаратной борьбы, но его прямое перемещение в кресло генсека с этого поста испортило бы имидж СССР на международной арене, поэтому шансы Андропова стать «первым» появились только после смерти Суслова, в чей кабинет он переехал в 1982 году, став секретарем ЦК по идеологии.

Важнейшие решения, такие как о вводе войск в Афганистан в декабре 1979 года, принимались этим узким кругом лиц и Брежневым, который теперь уже в основном их только одобрял. Роль Горбачева в первые два-три года его работы в ЦК была строго ограничена проблемами сельского хозяйства, дела в котором шли далеко не лучшим образом — после провального 1981 года данные об объеме собранного урожая были вовсе засекречены.

В этих обстоятельствах и просто делая то, чего от него ожидали, Горбачев превратился в лоббиста сельскохозяйственной отрасли, но проявлял некоторую инициативу и аппаратную выдумку. Так, в 1980 году он собрал совещание с участием сотрудников Госплана СССР, академических институтов, Центрального статистического управления, Минсельхоза и аппарата ЦК, на котором заранее подготовившиеся к атаке экономисты обвинили статистическое управление в занижении доли сельского хозяйства в создании валового национального продукта. В условиях искусственно утверждаемых цен расчеты были весьма условны, но под нажимом Горбачева ЦСУ было вынуждено пересчитать долю по новой методике, а с этим вырос почти вдвое и объем капитальных вложений, на которые теперь мог претендовать Минсельхоз.