В 1981 году Горбачев был занят работой над Продовольственной программой на период 1982–1991 годов, которая готовилась для рассмотрения Политбюро — она стала последней акцией, о которой советское телевидение и газеты широко трубили при Брежневе. Выступая на Политбюро, Горбачев, в частности, привел научно обоснованные данные: если всесоюзное стадо будет меньше, но кормить коров будут от пуза, они дадут на круг больше молока, чем большее стадо получающих лишь норму. Но кто-то из региональных секретарей, не заинтересованных в сокращении поголовья, возразил, что надо правильно мотивировать людей. Коровы, оставшись «немотивированными», в социалистическое соревнование не включились, пункт про корма в решение Политбюро не попал, все осталось по-прежнему. Ничто и не могло измениться раньше, чем будет понята простая истина: рацион коровы должен определять ее хозяин, а не Политбюро ЦК КПСС.
Важная для судьбы Продовольственной программы встреча произошла у Горбачева с председателем Совмина СССР Николаем Тихоновым, который занял этот пост в 1980 году в возрасте 75 лет. На кону стояло 16 млрд рублей дотаций. Горбачев предлагал Тихонову вместе подписать записку, составленную для выступления Брежнева на Политбюро, а тот четыре часа упирался. Горбачев пригрозил, что подпишет записку один, о чем Брежневу, конечно, будет доложено. Это сломило Тихонова, и он попросил лишь об одном: вычеркнуть предложение о создании Агропромышленного комитета, который стал бы конкурентом Совету министров. Старика беспокоило только его собственное влияние, а не экономические аргументы — пункт про АПК Горбачев вычеркнул из программы, чтобы вернуться к этому проекту-монстру спустя несколько лет.
Поездки секретаря ЦК по сельскому хозяйству по стране: корова как будто объясняет Горбачеву, почему в магазине нет мяса
Июль 1986
[Архив Горбачев-Фонда]
Нельзя сказать, что Продовольственная программа вовсе не дала эффекта — производство продукции в середине 80-х несколько увеличилось, но лишь затем, чтобы рухнуть потом окончательно. Новоявленный секретарь ЦК пытался, как и в Ставрополе, «сделать лучшее из имеющегося»: подружился с самыми прогрессивными на тот момент учеными из Новосибирского Академгородка — академиками Абелем Аганбегяном и Татьяной Заславской. Те были поражены его демократизмом: «Казалось, что он наш коллега и товарищ, разделявший наши мысли». А мысли были такие, что экземпляры доклада, подготовленного институтом и розданные на условиях возврата участникам одной из конференций в Новосибирске, были изъяты КГБ. Два из них не вернулись, а один потом всплыл и был опубликован на Западе, за что с академиков снимали стружку в обкоме партии.
Валерий Болдин, которого Горбачев переманил к себе помощником из газеты «Правда» в мае 1981 года, получив от него поручение составить список экспертов по широкому кругу экономических вопросов, предостерег шефа, что коллеги могут посмотреть на такие контакты косо. Горбачев, конечно, и сам это прекрасно понимал. Но он время от времени позволял себе нестандартные жесты. Тот же Болдин, писавший главы своей книги «Крушение пьедестала» в следственном изоляторе Лефортово, куда был отправлен за участие в путче 1991 года, отметил тонкую деталь: Горбачев не только хорошо и тщательно одевался (наверное, правильнее сказать, что за этим следила Раиса), но и каждое утро заново завязывал узел галстука. «Еврей»! — конечно, все нормальные секретари ЦК и сотрудники аппарата надевали и снимали галстук через голову.
К нему присматривались. Как выразился о Горбачеве Андрей Кириленко, возражая в 1978 году против его перевода в Москву, это был «топор под лавкой», то есть нечто, что может быть использовано в качестве орудия другими — он имел в виду, конечно же, Андропова. Летом 1979 года чету Горбачевых пригласил на прогулку со своей с семьей Суслов — единственный, кто мог себе это позволить, не вызвав подозрений со стороны Брежнева и других.
В сентябре 1979-го, еще не проработав и года в Москве, Горбачев в присутствии Брежнева поругался с Косыгиным в предбаннике Дворца съездов на одном из торжественных мероприятий. Вопрос был связан с уборкой урожая, то есть входил в компетенцию Горбачева, но сам факт возражения председателю Совмина, который своим аппаратным весом на тот момент превосходил выскочку Горбачева, как бык осла, не вписывался с традиции, согласно которым члены ЦК даже рассаживались в строгом соответствии с ранжиром. Однако Брежнев прилюдно поддержал Горбачева, а Косыгин в тот же день как ни в чем не бывало перезвонил и согласился с его предложением.
