Текст Раисы Горбачевой от первого лица в книге «Я надеюсь…», которую она диктовала писателю Пряхину в марте 1991 года, начинается с описания того, как 10 марта 1985 года Горбачев вернулся на дачу очень поздно (из его воспоминаний мы знаем, что в 4 утра 11 марта), но они все равно вышли на свою обычную прогулку в сад. Горбачев «сначала молчал. Потом говорит: „Завтра — Пленум. Может встать вопрос о том, чтобы я возглавил партию“. Для меня [от лица Раисы. —
Вряд ли и Пряхин в 1991 году поверил в такое утверждение — он просто добросовестно записал то, что она ему сказала и затем перепроверила. Но есть слишком много фактов, которые этому противоречат.
Сын Андрея Громыко Анатолий рассказал, что в это время от имени Горбачева к нему обратился Александр Яковлев с вопросом, не претендует ли отец на пост генсека. Анатолий, который обсуждал эти вопросы с отцом, ответил, что тот считает себя уже слишком старым, но был бы не прочь возглавить Верховный Совет СССР, закончив карьеру на посту формального главы государства. Ответ Горбачева, который тот передал Громыко через Яковлева и Анатолия (о нем Яковлев также рассказывает в одной из книг), можно признать образцом дипломатии: «Мне всегда было приятно работать с Андреем Андреевичем. С удовольствием буду делать это и дальше, независимо от того, в каком качестве оба окажемся. Добавь также, что я умею держать свои обещания». Есть сведения, что в наведении таких же мостов Горбачеву помогали и другие члены Политбюро, в том числе председатель КГБ Виктор Чебриков.
Академик Чазов, руководивший кремлевской больницей, о смерти Черненко первым сообщил именно Горбачеву. После его звонка вечером 10 марта Горбачев созвал экстренное заседание Политбюро, но демонстративно не стал садиться в председательское кресло. Он лишь сообщил собравшимся то, о чем они, на ночь глядя вызванные в Кремль, конечно, и так уже догадывались. Теперь Политбюро предстояло дать поручение о созыве на следующий день пленума ЦК и избрать председателя похоронной комиссии, который до сих пор всегда становился новым генсеком.
На этом месте в зале повисло молчание. Нарушил его секретарь московского горкома Гришин: «А почему медлим с председателем? Все ясно. Давайте Михаила Сергеевича». Это означало капитуляцию главного конкурента Горбачева: возможно, дала плоды проведенная еще при Андропове «плодоовощная война». Вторым его кандидатуру поддержал Громыко, с которым по просьбе Горбачева они успели встретиться наедине за полчаса до заседания.
Когда Горбачев разговаривал ночью с женой в саду, Лигачев и Рыжков по «вертушкам» на всякий случай уже заручались поддержкой членов ЦК из регионов и из правительственных структур, а Анатолий Лукьянов за ночь подготовил для Горбачева «инаугурационную» речь.
На следующий день на Политбюро, собравшемся перед пленумом ЦК в два часа дня, первым взял слово Громыко: «Горбачев обладает безграничной созидательной энергией и вдобавок решительным желанием делать больше и делать это лучше». Тихонов: «Это контактный человек, с ним можно обсуждать вопросы». Гришин: «Мы просто не можем назначить на должность генерального секретаря никого, кроме Михаила Сергеевича». Алиев: «Скромный, сдержанный и доступный». Чебриков (председатель КГБ): «Общителен, умеет прислушиваться к другим». Романов (секретарь Ленинградского горкома): «Эрудированный».
Невнятное, практически вышедшее из употребления в таком контексте советское слово «эрудированный» уже встречалось нам в главе 8 в характеристиках коллег Горбачева его ставропольского периода. Выдавить из себя это слово означало, по сути, не сказать ничего, «что-то промычать», но и промолчать согласно ритуалу Романов не мог — он обязан был таким образом сложить оружие.
В том же духе ответил и Горбачев, который «слушал всех с чувством большого волнения». Советскому обществу, сказал он, «нужен больший динамизм», но «нам не следует менять политический курс. Это верный, правильный, по-настоящему ленинский курс. Нам надо набирать темпы, выявлять недостатки, преодолевать их и еще увереннее смотреть в наше светлое будущее».
Это совершенно стертые, ничего не значащие, но успокаивающие слова — будущее все еще обязано было быть «светлым». Каждый из выступавших старался ничем не проявить себя — все понимали, что дальнейшее пребывание в составе Политбюро им теперь не гарантировано. Избрание Горбачева Генеральным секретарем ЦК означало мандат на перемены. Все понимали их неизбежность, но что конкретно делать, никто не знал. Ситуация чем-то напоминала 1956 год, когда старшие товарищи отправили юного Горбачева разъяснять народу решения партийного съезда о культе личности Сталина: пусть-ка он попробует и сломает себе шею, а мы пока посмотрим…
