Черненко позвонил Горбачеву с просьбой отложить эту конференцию за день до назначенной даты, когда часть иногородних участников уже съехалась в Москву. Горбачев догадывался, что тот в кабинете не один, но пошел на риск и стал почти кричать на Черненко в трубку: замечания по докладу, которые тому, видимо, только что нашептывали, «надуманы», а отмена конференции «вызовет кривотолки» и даже публичный скандал. «Ну ладно, проводите, но не делайте из конференции большого шума», — спасовал Черненко.
Особого шума и не было: журнал «Коммунист» текст доклада не напечатал, а в «Правде» появилось лишь его краткое изложение. Но доклад под заголовком «Живое творчество народа», который Горбачев, отринув заготовки отдела пропаганды ЦК, писал сам, советуясь с Яковлевым и Вадимом Медведевым, был произнесен в достаточно широкой аудитории. В нем звучали новые мотивы: о необходимости учитывать общественные настроения и интересы разных групп, намеками затрагивалась и тема разных видов собственности.
Ключевое слово, выдающее слабое место тех, кто не хотел видеть следующим генсеком Горбачева, — «шум», то есть огласка, гласность. Основой
Публичность на Старой площади была не принята и непонятна. Стенографистка Вагина рассказывала мне, что когда примерно в это же время ее принимали на работу в аппарат ЦК, то специально предупреждали «не болтать», и она даже не говорила знакомым, где работает — за неосторожное слово ее могли и уволить, и точно так же поступали с любым сотрудником аппарата ЦК.
В такой обстановке поднятие «шума» со стороны того, кто с определенным риском мог себе это позволить, всегда было сильным ходом. Копию доклада Андропова из сейфа можно было и не доставать: достаточно было того, что те, кто совершил подлог, знали о ее наличии. Горбачев овладел выключателем, с помощью которого традиционную для «аппарата» интригу в духе Макиавелли он мог переводить в публичную плоскость. Этот прием он использовал, вероятно, и с лежавшей у него в сейфе копией доклада Андропова, и в ситуации с Тихоновым, шантажируя его оглаской отказа подписать записку для Брежнева, и в критически важном для него телефонном разговоре с Черненко, которого он вынудил согласиться с проведением конференции.
Выходя «в свет» перед растущей аудиторией, Горбачев наращивал свой
Впоследствии, во время обсуждения этого периода с Грачевым, он, говоря о себе, как часто это делал, в третьем лице, скажет: «После его (Черненко) смерти избрание Горбачева становилось неотвратимым». Интересное, кстати, слово подобрал: «неотвратимыми» обычно бывают поражение или смерть.
Тем временем премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, уделявшая большое внимание внешней политике, осенью 1982 года провела совещание, посвященное взаимоотношениям с СССР, она понимала, что там происходит нечто, открывавшее новое окно возможностей.
Представленный ей МИДом список экспертов Тэтчер завернула, указав, что «больше половины этих людей разбираются в теме меньше, чем я», после чего в Лондон был приглашен профессор Арчи Браун из Оксфорда. Он и посоветовал Тэтчер пригласить в Англию Горбачева как «самого образованного члена Политбюро», воспользовавшись тем, что в Верховном Совете СССР, депутатский мандат который тот получил как довесок к членству в Политбюро, Горбачев занял пост председателя комиссии по иностранным делам.
В феврале 1984 года Тэтчер прилетала в Москву на похороны Андропова и имела получасовую беседу с Черненко. Тот вежливо предложил Англии дружить, но Тэтчер на обратном пути сказала помощникам: «Ради бога, попробуйте найти мне молодого русского!» Встречи с Горбачевым искал прилетавший в Москву летом министр иностранных дел Великобритании, но Горбачев уклонился — вероятно, боялся испортить отношения с Громыко.
