Дом Хёвди (на мысу) в Рейкьявике. И вот сколько народу должно было там поместиться
10–13 октября 1986
[Архив Горбачев-Фонда]
Письмо было датировано 15 сентября, Шеварднадзе доставил его 19 сентября, и после обмена шпионами, когда в СССР заодно был освобожден физик-диссидент и один из основателей Московской Хельсинкской группы Юрий Орлов, 30 сентября оба лидера подтвердили, что их встреча состоится в субботу 11 октября в Рейкьявике. Говорят, что дату выбрала Нэнси Рейган после консультаций с астрологами. Правда или нет, но она была назначена по вдохновению, на подготовку оставалось менее двух недель — так такие саммиты не готовятся, и дипломаты с обеих сторон крутили пальцами у виска.
В этом месте мы обратимся к интервью, которое Фонду Горбачева и Стэнфордскому университету США в последующие годы дал Виталий Катаев — в 1980-е зам. зав. Оборонным отделом ЦК КПСС. Этот текст, опубликованный Фондом в 2010 году в сборнике «Отвечая на вызов времени», дает представление о сложности тех вопросов, которые предстояло обсуждать в ходе переговоров о разоружении, притом что в детали мы, разумеется, погружаться не рискнем.
Как поясняет Катаев, военно-политические и военно-технические вопросы в СССР прорабатывались на 4–5 уровнях от конструкторских бюро и заводов до генсека, для чего в рамках ЦК КПСС действовали так называемые пятерка и нижняя пятерка, куда на разных уровнях входили представители Министерства обороны, МИД, КГБ, Оборонного отдела ЦК и Военно-промышленной комиссии, отвечавшей за интересы производителей вооружений. До 1985–1986 годов решающее слово оставалось всегда за военными, которым одним была доступна полная информация (в той мере, в какой она вообще отражала действительность).
Самую большую опасность с точки зрения потенциального инцидента представляли не баллистические ракеты в шахтах, а мобильные СС-20 средней дальности, которые в конце 70-х были размещены на западных рубежах СССР. Этот ход был сделан ошибочно, так как в ответ напуганные страны Западной Европы разместили у себя американские «Першинги» — те успевали поразить стратегические объекты в европейской части СССР минут на 15–20 раньше, чем советская баллистическая ракета могла бы долететь до Америки. Поскольку ракеты малой и средней дальности с ядерными боезарядами с обеих сторон были рассредоточены и их были сотни и тысячи, риск непреднамеренного пуска возрастал, и с них надо было начинать. А дальше как пойдет.
Забегая вперед, когда Горбачев и уже президент Джордж Буш парафировали договор СНВ-1 30 июля 1991 года в Ново-Огареве, им пришлось поставить свои инициалы примерно на тысяче страниц — это заняло не менее часа, поэтому президенты не стали делать это в Кремле (рассказал мне Павел Палажченко). Проекты договоров о сокращении ракет средней дальности могли насчитывать по 600–700 страниц с таблицами. Куда это все девать и как утилизировать, тогда в спешке никто даже не думал. Уничтожение таких видов вооружений тоже требует немалых денег, но эти вопросы на переговорах не обсуждались.
Горбачев, поясняет Катаев, «наверное, Клаузевица не читал, но вспомнил его формулу, что война это настолько серьезное дело, что ее нельзя доверять военным». Атрибуция этого афоризма Карлу фон Клаузевицу ошибочна, но суть верна. Горбачев, конечно, был наслышан о Клаузевице, а секретарем ЦК по вопросам обороны назначил Льва Зайкова — бывшего секретаря Ленинградского обкома КПСС. Тот не попал в армию даже во время Великой Отечественной войны: трижды убегал на фронт, но его возвращали слесарем-лекальщиком на оборонные предприятия Ленинграда. Зато уж в оборонной промышленности он был свой в доску.
Катаев справедливо утверждает, что задача разоружения сама по себе была беспрецедентна: в истории человечества, конечно, были примеры, когда тех или иных побежденных разоружали победители, но чтобы уничтожать годные к употреблению вооружения по собственной воле — такого еще не было. Но прежде чем говорить об этом с Рейганом или с кем бы то ни было, Горбачеву необходимо было «победить» своих военных и ВПК.
Перед Зайковым и Оборонным отделом ЦК была поставлена задача превратить оппонентов разоружения в соратников. «Мы, — пишет Катаев, — поехали по самым серьезным предприятиям, где самые страшные вооружения создавались. И переговорили с руководителями предприятий. Все 100 процентов отозвались, что да, надо разоружаться». Ничего другого в режиме встреч, о которых будет доложено Политбюро, директора в то время сказать и не могли, но вряд ли они были полностью искренны. В конце концов, за каждым из них стояли многотысячные трудовые коллективы, но мы также помним, что реальное снижение оборонных расходов началось не ранее 1989 года.
