Это одна из самых известных фотографий четы Горбачевых, но аэропорт, где на трапе самолета она была сделана, обычно не указывается. А это Рейкьявик, обратный рейс в Москву
12 октября 1986
[Архив Горбачев-Фонда]
При обсуждении рукописи этой книжки в Фонде Горбачева, которому я не премину еще раз выразить благодарность, этот мой вывод было раскритикован переводчиком Горбачева Павлом Палажченко, который к тому же присутствовал при описываемых событиях. Принимая во внимание его критику, я попробую раскрыть свою мысль подробнее.
Горбачев предложил «миру капитализма», каким он виделся из СССР до тех пор, изменить правила: от игры с нулевой суммой (zero sum) перейти к модели, при которой как в выигрыше, так и в проигрыше могут оказаться все участники вместе. Но именно СССР еще в 20-е годы ХХ века задал прежние правила, разделив ойкумену на «обреченный мир капитализма» и мир «социализма» с примкнувшими к нему национально-освободительными движениями (часто полубандитскими), который должен был неминуемо победить. Знаменитая фултонская речь Черчилля (5 марта 1946 года), которая традиционно считается объявлением холодной войны, была только ответом на претензии Сталина, подкреплявшиеся ссылкой на «единственно верное» марксистское учение.
Эту «доску» нельзя было просто перевернуть, прежде чем предложить новые правила. Само предложение разоружения и сотрудничества означало сдачу позиций в холодной войне, и не случайно западные лидеры поверили Горбачеву далеко не сразу. Именно в этой роли — с достоинством признавшего поражение — Горбачев и стал вровень с лидерами западных стран, а в какой-то момент и выше.
Сегодня мы понимаем, насколько это важно: уметь признать поражение. Но это распространялось лишь на его личный авторитет, а не на авторитет СССР.
В 1988 году во время трехнедельного отступления в «застой», вызванного публикацией письма Андреевой, мы повторяли друг другу шутку: надо собирать номера «Огонька», лет через десять будем их перечитывать, как самиздат, запершись дома по ночам. В самом деле, я проделал такой опыт где-то в конце 90-х, обнаружив на даче у знакомых кипу журналов за 1988 год. Читать их было неимоверно скучно: все факты к тому времени были уже известны, а из дискуссий 10-летней давности испарился присутствовавший некогда смысл. Сегодня я сожалею, что не прихватил с собой эти никому тогда не интересные журналы: смысл говорить о Сталине спустя еще 20 лет вернулся в Россию, и сам он тоже снова стал «
Но какое отношение дискуссия о Сталине и сталинщине имела к тому, что происходило в стране в конце 80-х, когда в СССР вернулся Солженицын, а из ссылки в Горький — Сахаров, и политические репрессии, казалось, навсегда ушли в прошлое? Как критика Сталина соотносилась со статьями модных в то время экономистов на злобу дня на соседних полосах тех же журналов и газет?
Григорий Явлинский, который, как мы помним, чуть не сел в тюрьму за соответствующие выводы в 1983 году, предложил мне при встрече отступить в год 1955-й, на заседание Политбюро ЦК КПСС, о котором ему рассказывал его начальник в Госкомтруде, сидевший на том памятном заседании где-то сбоку.
Академик Сахаров возвращен в Москву. Встреча на Ярославском вокзале
23 декабря 1986
[Из открытых источников]
При Сталине в СССР ежегодно снижались цены — об этом любят напоминать его поклонники, забывая уточнить (а скорее, и не зная), что этому всякий раз предшествовало централизованное повышение на всех предприятиях норм выработки. На том заседании в 1955 году член Политбюро, председатель Госкомтруда СССР Лазарь Каганович доложил, что дальше повышать эти нормы уже некуда. Надо было либо возвращаться к сталинской экономической модели террора и принуждения, либо искать какой-то иной выход. Политбюро стало думать и — эврика! — нашло такое решение: план по производству всем предприятиям по-прежнему будет спускаться сверху, но право разрабатывать и утверждать трудовые нормативы надо спустить на уровень директоров предприятий.
О подорожании хлеба Горбачев говорит на Политбюро пока еще мимоходом, спокойно — слишком спокойно…
5 февраля 1987
[Архив Горбачев-Фонда]
