Многое говорило о том, что по окончании гейдельбергской школы меня отправят за океан... Только все это получилось иначе.
До конца моей учебы оставалось еще несколько недель, когда в Европу неожиданно вернулась жена. В Штатах ей все опротивело — их образ жизни и непрерывные приставания агентов Катека. Она заявила, что в Америку больше ни за что не поедет.
Я чувствовал себя обманутым. Не только потому, что так запутались все планы американцев и чехословацких органов безопасности, но и планы мои собственные — я все время тешил себя надеждой, что все же покину после стольких лет Германию и погляжу хоть немного на белый свет.
Полковник Берке, однако, принял все Верины заявления буквально и решил, что моя семейная ситуация не позволяет включить меня в первоначальный план. Поэтому после окончания гостиничной школы я получил от него предложение занять место администратора в квартирмейстерской части штаба главного командования американских вооруженных сил в Гейдельберге.
Я не успел еще отказаться от этого предложения, когда меня нашел мой пражский связной. Он объяснил, что это чехословацкая сторона через посредство своего агента в США сама посоветовала Вере — которая, конечно, и не подозревала, с кем она говорит, — вернуться в Европу. У Праги был теперь новый план, и потому решили отдалить мой отъезд. И должность в американской квартирмейстерской части в Гейдельберге мне устроили чехи.
В такой ситуации не оставалось ничего другого, как принять предложение Берке.
Скоро я понял, почему Прага так хотела иметь на этом месте своего человека. Почти два года я как администратор встречался с сотнями высших офицеров Североатлантического пакта. В гостиницу для приезжих военных чинов в Гейдельберге прибывало много офицеров со служебными делами в главную ставку. Я познакомился здесь с рядом сенаторов США — среди прочих и с заместителем министра обороны Слезаком, американцем словацкого происхождения. Время от времени в Гейдельберге появлялись и члены испанского генералитета.
Ко всем известным личностям чехословацкие органы госбезопасности проявляли большой интерес. И здесь информация, которую я пересылал, была бесценной. Значение моей работы было не только непосредственным, но сказывалось и в пору более позднюю.
Теперь уже можно сказать, что после долгого периода покоя и бездеятельности я вновь, как говорится, на полную мощность занялся своей разведывательной работой. Меня радовало сознание того, что я снова участвую в гигантской шахматной игре, пусть даже иногда в роли беззащитной пешки, которой распоряжаются другие.
Как раз поэтому я не отказывался также и от других возможностей применения своих усилий. Свободные дни я посвящал прежде всего деятельности в NCWC (National Committes Welfare Conference) — американской католической организации по оказанию помощи эмигрантам католического вероисповедания. Кроме кардинала Спеллмана во главе этой организации стояли еще некоторые американские сенаторы-католики. Я оставался членом комитета NCWC еще с той поры, когда мне поручила это задание американская секретная служба. Теперь мое участие в этой организации не было необходимо американцам, потому что им удалось полностью захватить руководство ею, но для меня было полезно не покидать NCWC. У меня здесь была уже отлично укрепившаяся позиция, и я мог использовать немало весьма влиятельных знакомств.
Кроме того, NCWC поддерживала оживленные международные связи и ежегодно созывала католический конгресс в Кёнигштейне. Благодаря этому я имел возможность время от времени заглянуть в карты агентов разных разведок, которые точно так же, как и я, использовали для своих целей церковь.
В кругах католической организации я считался одним из идейных лидеров. Ватикан не только согласился с моей деятельностью в комитете, но впоследствии и поддерживал ее, установив, что хотя американцы и не продвигают меня на эту должность, но не имеют ничего против.
Так же инициативно и деятельно работал я в качестве вице-председателя эмигрантского общества, называвшегося Движение молодых чехословацких христианских демократов. Общество финансировалось боннским министерством общегерманских дел.
Во время одного из торжественных заседаний общества в Кёнигштейне меня вдруг осенило, что я могу еще больше укрепить доверие к себе, которым меня почтили католики-эмигранты. Я стал инициатором решения об отправке участниками заседания в их родные края манифеста, который был бы неким программным заявлением эмигрантов о борьбе с коммунизмом. Мое предложение приняли с энтузиазмом, хотя каждый здравомыслящий человек должен был бы признать, что действенность такой акции весьма сомнительна.
Когда участники заседания утвердили текст и его торжественно подписал комитет, в котором заседал и я, манифест, спрятанный в закупоренную бутылку, я бросил в Пасове в дунайские волны, которые должны были доставить его на чехословацкую землю. Этот торжественный символический акт полностью отвечал тогдашнему образу мышления святых воителей против коммунизма.
