Уайт стал как бы связным между мною и центром американской секретной службы во Франкфурте. Учреждение это, согласно приказу полковника Катека, и должно было выполнять условия, которые я когда-то поставил при подписании трудового соглашения с правительством Соединенных Штагов. Одним из этих условий было решение формальных вопросов, относящихся к моему вступлению в брак.
Все это дело было сильно осложнено. У меня не было свидетельства о разводе, и поэтому я должен был обратиться в местный гражданский суд, который и должен был вынести решение. Американцы выделили мне адвоката д-ра Гетшке, который обычно представлял интересы американской секретной службы в немецком суде. Адвокат и Уайт позаботились главным образом о том, чтобы при вынесении судебного решения не были раскрыты место моего пребывания, предыдущая служба и некоторые другие данные. Кроме того, они должны были воспрепятствовать тому, чтобы франкфуртский суд получал информацию у соответствующего гражданского суда в Праге, где был расторгнут брак с моей первой женой.
Мне казалось, что оба моих защитника соблюдали тайну вокруг моей особы слишком заботливо. Немецкий суд во Франкфурте отказался дать на основе неполных сведений согласие на новый брак, он требовал наличия документа о расторжении прежнего брака. Нам с Верой не оставалось ничего другого, как ждать, пока американцы найдут способ обойти статьи закона и получить разрешение на брак.
Уайт безрезультатно пытался подыскать мне какое-нибудь место работы. Попробовал прежде всего в редакции немецкой газеты «Франкфуртер рундшау», где у него были какие-то связи. Редакция, естественно, не проявила никакого интереса к эксперту из эмигрантов, потому что у нее было вполне достаточно своих собственных знатоков чехословацкой проблематики. И следующая попытка Уайта — пристроить меня в качестве заведующего фотолабораторией в американском военном гарнизоне — не удалась. Да я и сам отверг бы это предложение — такая работа была связана с пятилетним трудовым соглашением, а это сделало бы невозможным мой близкий отъезд в США.
Вскоре, однако, оказалось, что вся активность Уайта в решении моих семейных и рабочих проблем была всего лишь спектаклем, трюком, чтобы немного меня успокоить и ослабить мою бдительность. Игра эта должна была утвердить меня в убеждении, что я вне всяких подозрений относительно сотрудничества с чехословацкой разведкой, чтобы потом, в момент, когда меня зажмут в тиски, я открыл свои карты.
В августе пятьдесят четвертого года — в ту самую пору, когда Уайт делал вид, что усиленно подыскивает мне работу, — он пригласил меня в одну из вилл в Геддернгейме возле Франкфурта. Как только я вошел в указанную мне комнату, я понял, что последует дальше По фотографии детектора лжи, которую мне в свое время показывал чехословацкий специалист, я сразу же узнал его.
— Не бойтесь, доктор Петтина, — обратился Уайт ко мне, назвав меня моим конспиративным именем, — этот стул не электрический! Как и все сотрудники американской секретной службы, вы будете допрошены с помощью этого прибора.
Когда я сел, Уайт укрепил у меня на обнаженной груди широкий матерчатый пояс. Потом протер мне виски и ладони какой-то жидкостью. Вся процедура на этой стадии напоминала скорее медицинское кардиологическое обследование. В конце концов детектор лжи, собственно, и отмечал физиологические изменения, которые происходили в организме допрашиваемого: изменение в кровяном давлении и пульсе, электрической проводимости эпидермиса, увеличение сухости кожи, изменение в дыхании. Этот допрос содержал в себе нечто медицинское.
Я с интересом наблюдал, как Уайт подготавливает устройство. Он делал все медленно, очень внимательно и при этом инструктировал меня:
— Будьте во время проверки спокойны, не двигайтесь, на вопросы отвечайте кратко, одним словом — «да», «нет», ничего другого от вас не требуется.
Я чувствовал, с одной стороны, какой-то неопределенный страх за свою будущую судьбу, но, с другой — во мне росло озорное желание шепнуть Уайту, что все это — только психологический нажим, который уже выдержали десятки агентов чехословацкой секретной службы, и что этот прибор — за редким исключением — не сумел достичь цели: разоблачить их. Но вместо этого я сказал то, что не вызвало у Уайта никакого восторга.
— Вы будете задавать мне вопросы по-английски? — спросил я.
— Разумеется, а как же иначе? — ответил американец.
— Тогда прошу меня извинить, но ведь сейчас произойдет одно из самых важных событий в моей жизни, и поэтому я прошу, чтобы мне был выделен переводчик. Английским я владею все же не настолько, чтобы понимать любой специфический вопрос. Я не знаю, о чем вы будете меня спрашивать, но мне не хотелось бы, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я нарочито медлю с ответом...
