Милая , 18 полностью

Она едва держалась на ногах. Посмотрела сни­зу на свои окна. Там, в ее квартире, так оди­ноко. Много соседних домов разрушено бомбами, и площадь тоже. Машинально, как всегда, когда ей бывало одиноко, она пошла на Лешно, подня­лась на пятый этаж и вошла в никогда не запи­равшуюся квартиру Андрея. Именно в этот момент завыла сирена. Габриэла застыла у окна, глядя на занявшийся пламенем соседний квартал, где жила беднота.

С улицы доносился неясный шум; пожарники то­ропились в район трущоб, где прижатые друг к другу развалюхи так легко загорались, что, ес­ли быстро не погасить огонь, он мог спалить всю Варшаву.

Бухает над Прагой. Там нет ни польских ору­дий, ни польских самолетов, которые могли бы оказать немцам сопротивление, но налеты не пре­кращаются, чтобы подавить у людей последнюю волю.

Она закрыла окно, опустила маскировочную што­ру, зажгла лампу над кроватью и взяла ^,,Листья травы” Уитмена. Внезапно в дверь постучали.

—     Войдите.

Брандель. Она ему обрадовалась.

—     Простите, я не хотел вас испугать, — ска­зал он, — я был в посольстве, потом у вас...

—     В приюте все в порядке?

—     Да, да. Дети прекрасно себя ведут. Мы де­лаем вид, будто это такая игра, но, думаю, они сообразительнее нас.

—     Что в городе?

—     Горит вся северная часть. В Праге сплошной ад. Но мэр Старжинский приказал бороться и мы боремся. Нет ли у вас коньяку?

Габриэла достала из шкафа бутылку и тревожно посмотрела на Алекса: без Андрея он в основном пил чай. Алекс проглотил коньяк и закашлялся. ”Может, это из-за налета, - подумала Габриэла.

—     Нет, он о чем-то молчит”.

—     В чем дело? — спросила она.

—     Андрей в Варшаве.

Она схватилась за живот, словно ее ударили.

—     Во-первых, он цел и невредим. Он был ранен, но все обошлось. Сядьте, сядьте, пожалуйста.

—     Как ранен?

—     Я же говорю, ничего страшного, успокойтесь, возьмите себя в руки, прошу вас.

—     Где он? — ей действительно удалось взять себя в руки. — Рассказывайте.

—     Один Бог знает, как ему удалось вернуться в Варшаву. Просто чудом.

—     Алекс, пожалуйста, скажите мне правду, он тяжело ранен?

—     Нет, но он сломлен, Габриэла.

—     Где он?

—     Внизу на лестнице.

Она бросилась к дверям, но Алекс схватил ее.

—     Послушайте меня, Габриэла, он совершенно подавлен. Вы должны держаться. Он сначала при­шел ко мне, попросил пойти к вам, потому что... не хочет, чтобы вы его видели в таком состоя­нии. Понимаете?

Она кивнула.

—     Тогда погасите свет, и я пошлю его наверх.

Она оставила дверь открытой и выключила свет. Она слышала, как Александр спустился вниз, что- то сказал. Ожидание казалось бесконечным. На­конец раздались медленные шаги, потом он вошел.

—     Андрей, — выдохнула она.

Он наощупь подошел к кровати, свалился и за­стонал от боли. Габриэла склонилась над ним, провела рукой по лицу. Глаза, уши, нос, губы — все цело. Руки, пальцы, ноги — тоже. Она успокоилась. Сев на край кровати, она начала нежно гладить его по голове. Его лихорадило, он су­дорожно хватался за одеяло.

—    Теперь уже все хорошо, дорогой, все хорошо.

—     Габи... Габи...

—     Я здесь, дорогой.

—     Они убили моего коня! Моего Батория!

По всей Варшаве выли сирены.

*  *  *

Крис вытащил из машинки последний лист, тол­стым зеленым карандашом наскоро исправил опе­чатки и вложил свою статью в большой конверт.

Когда неделю назад перестала работать телефонная связь, Крис стал пользоваться телеграф­ной; потом прекратилась и она, и радиосвязь тоже. Теперь Варшава была полностью отрезана от внешнего мира, работала только польская ра­диосеть, передававшая срочные сообщения.

Неожиданная возможность открылась перед Кри­сом, когда после переговоров вышел приказ о двухчасовом прекращении огня, чтобы работники Американского посольства эвакуировались в Краков, и Томпсон согласился отправить дипломати­ческой почтой его корреспонденции вместе с фо­тографиями Рози.

Рози дал Крису кучу фотоснимков, тот их про­смотрел, рассортировал и проверил подписи к ним. Разбомбленные дома, покореженные балки, словно руки гигантских чудовищ; окаменевшие матери на коленях перед своими убитыми деть­ми и обезумевшие дети на коленях перед свои­ми убитыми матерями — вот он, урожай, который каждый день собирает фотограф с полей войны. Мертвые животные смотрят стеклянными глазами, будто спрашивают, за что они угодили в гущу человеческого безумия, старые дамы возносят молитвы Богу и Святой Деве, которые их не слы­шат, рабочие роют траншеи, изнемогают пожарни­ки. Камера Ирвина Розенблюма вершит суд над войной.