Все начали всматриваться в серый туман. Андрей поднес к глазам бинокль. Там! От деревьев отделилась тень. Плохо видно. Нет, точно. Идет по полю. Андрей подождал еще минут пять. Теперь лучше видно. Один человек.
Сволочь проклятая, так бы и разбил твою паршивую голову, подумал Андрей. Человек остановился. В руках у него был белый флаг.
Андрей выскочил из траншеи и пошел по бывшему картофельному полю, сплошь изрытому воронками. Множество глаз с обеих сторон смотрели на него и на немца. Андрей остановился в нескольких шагах от него. Полковник. Довольно безликий, никак не назовешь белокурым арийцем — ему было, видимо, не по себе стояние у всех на виду.
Они довольно долго молча смотрели друг на друга.
— Вы ответственный? — спросил наконец немец.
— Да.
— Что у вас?
— Сорок семь человек из нейтральных стран, работники Американского посольства, и восемьдесят ваших людей. Документы проверены, — ответил Андрей, глядя ему прямо в глаза. Ответил на идише, хотя хорошо говорил по-немецки.
— Приведите их сюда, я провожу их через наши линии.
— Вы нам должны триста девяносто поляков. Я приведу сюда и эвакуируемых, и ваших людей, когда вы приведете моих соотечественников.
Андрей ясно дал понять, что не доверяет парламентеру. В глазах Андрея светилось желание задушить его, а взгляд немца говорил: ”Смотри, не попадись мне, когда мы войдем в Варшаву, еврейское отродье!”
— Я уполномочен передать, что наш командующий предлагает сдать Варшаву во избежание ненужного кровопролития.
— Я уполномочен передать ответ нашего мэра, если ваш командующий сделает подобное предложение. Нет.
Немец посмотрел на часы.
— У меня займет минут шесть привести сюда ваших людей. Они собраны в том лесочке.
— Я подожду.
Немец щелкнул каблуками, слегка поклонился и пошел назад через поле.
Прошло ровно шесть минут. Немец был точен. Группы людей медленно выходили из леса и направлялись через поле к Андрею. Андрей повернулся к своим и поднял руку. По этому знаку одну группу повел к нему Томпсон, другую — немецкий офицер из пленных. Обе группы быстро подошли и стали рядом с Андреем. Андрей снова посмотрел в сторону леса, обеспокоенный тем, что пленные поляки так медленно приближаются.
— Что-то там неладно, — сказал Томпсон.
Андрей поднес бинокль к глазам, но тут же опустил руку и лицо его исказилось.
— Ничего удивительного, что они предложили пятерых за одного, — сказал он. — Они отдают нам только тех, кто без рук и без ног.
— О Господи! Можно идти, Андрей?
— Идите, но медленно, я хочу, чтобы эти несчастные оказались в безопасности раньше, чем вы дойдете до леса. Кто знает, что могут немцы еще выкинуть...
Американцы направились к вражеским линиям, стараясь не смотреть на страшную группу, движущуюся им навстречу.
Андрей спустился в траншею.
— Что там наверху? — спросил Крис.
— Сам посмотри.
Крис взял у Андрея бинокль. Около четырехсот безруких и безногих людей двигались к Варшаве. У кого осталась одна рука, нес носилки с теми, кто остался совсем без ног. А у кого осталась одна нога, прыгал на ней, падая на неровных местах.
— Пошлите людей помочь им, — приказал Андрей лейтенанту.
Солдаты бросились помогать и вернулись вместе с инвалидами. Вдали снова забухала артиллерия, а над головами полетели первые немецкие бомбардировщики, возвещая начало нового дня.
* * *
Кристофер добрался до Вронских в Жолибож уже вечером. Подойдя к дому, он услышал знакомые звуки. Рахель играла на рояле. Как хорошо, что Деборе удается держать их в руках, не давать им впадать в панику и отчаяние. Стефан с облегчением вздохнул, когда Крис обнял его, потому что знал, что ”мужские обязанности” по дому на время визита Криса с него снимутся.
Дебора в кухне успокаивала рыдающую Зоею.
— Бедняжка, — обернулась она к Крису, — сегодня во время бомбежки погибла ее сестра.
Крис принес из комнаты коньяк и дал Зосе выпить. Они помогли ей встать, отвели в спальню Деборы, уложили и послали Рахель со Стефаном присмотреть за ней.
Зося кричала, что хочет к сестре.
— Нет, милая, там опасно, стены совсем разрушены. Успокойтесь.
Дебора взяла в кабинете Пауля таблетку снотворного и заставила Зоею принять ее. Вскоре Зосины рыдания перешли в тихий плач.
Крис отвел Дебору в другую комнату.
— Бедная женщина, — говорила Дебора, — у нее больше никого нет, кроме непутевого сына, а может, и его уже нет, от него ни звука с тех пор, как началась война.
— У нее есть ты и дети!
— Дети держатся замечательно. Сколько так может продолжаться?
— Я только что говорил с мэром. С минуты на минуту все может кончиться.
— Иногда мне кажется, что я буду даже рада, если немцы займут Варшаву, все равно хуже уже некуда. Ты видел кого-нибудь?
Крис кивнул.
— Я была в приюте, — продолжала Дебора — Сусанна волнуется за Ирвина. Она его уже три дня не видела.
— Рози в порядке. Мы с ним только что расстались.
— Как Габриэла? Ты ей передал, что я предлагаю ей перебраться сюда? Здесь безопаснее, чем в центре города.
