Когда они вошли, в зале было уже полно народу: военные в мундирах всех родов войск, дипломаты во фраках и при орденах. Франц увидел много старых приятелей тоже в новых формах, они выглядели не менее смешно, чем он, а их жены — так же, как его толстуха. Щелканье каблуков, рукопожатия, низкие поклоны, целованье ручек, звон бокалов, радостные приветствия под нежные мелодии венских вальсов в слишком бравурном исполнении немецкого военного оркестра, выстрелы пробок под громкий смех и поблескива- ние моноклей, а вокруг — новые подруги, польки, незамедлительно начавшие обслуживать новых хозяев Варшавы, прикидывающих на глазок цену этим красоткам.
Оркестр смолк на середине аккорда.
Забили барабаны.
Все торопливо поставили бокалы и выстроились в ряд по обеим сторонам лестницы.
На верхней ступеньке появился Адольф Гитлер, и, когда в сопровождении целой кучи черных униформ он начал спускаться, оркестр грянул: ”Германия, Германия превыше всего”. Спины немцев вытянулись, как аршин, а сердца возликовали от избытка чувств. Не в силах сдержать воодушевления, какой-то младший чин крикнул ”Зиг хайль!”
Гитлер остановился и, улыбаясь, кивнул.
— Зиг хайль! — снова выпалил тот же офицер.
И весь зал стал скандировать ”Зиг хайль!”, выбросив вперед и вверх правую руку.
Слезы радости текли по щекам Франца Кенига. Он был зачарован, загипнотизирован.
* * *
В Польше, как и в Чехословакии и в Австрии, этнические немцы рассчитывали получить вознаграждение за шпионскую и подрывную деятельность в стране, гражданами которой до прихода немцев они были. За несколько месяцев до вторжения доктор Кениг стал видной фигурой в движении этнических немцев. Теперь его назначили заместителем нового комиссара Варшавы Рудольфа Шрекера.
— К вам доктор Пауль Бронский, — сказала секретарша.
Кениг, сидевший за массивным полированным столом в своем новом кабинете в ратуше, поднял глаза:
— Введите!
Пауля ввели. Кениг, сделав вид, будто погружен в лежащие перед ним бумаги, не предложил ему сесть, не поздоровался, не выразил сочувствия по поводу того, что Пауль потерял руку, — ничего. Бронский был еще слаб, и, хотя ампутация прошла благополучно, его мучили постоянные боли. Целых пять минут простоял он перед Кенигом, пока тот поднял глаза. Пауль понял, что Кениг наслаждается моментом, а немец обвел взглядом роскошную меблировку, словно показывая, как далеко он ушел от крошечного кабинетика, который прежде занимал в университете.
— Садитесь, — наконец сказал он, развалясь в кресле и зажигая трубку.
Прошло не менее пяти минут, пока он снова заговорил, всем своим видом излучая наслаждение взятым реваншем.
— Я вызвал вас сюда, Бронский, потому что мы собираемся создать новый Еврейский Совет (юден-рат). Комитет общины мы распускаем с сегодняшнего дня. Назначаю вас ответственным представителем евреев свободных профессий.
— Но, Франц, моя должность в университете...
— С завтрашнего дня в университете евреев не останется.
— У меня нет выбора?
— Нет. Смею вас заверить, что вы попадете в гораздо лучшее положение, чем многие другие варшавские евреи, если будете неукоснительно выполнять наши приказы и сотрудничать с нами.
— Просто не знаю, что ответить. Бесполезно, конечно, заявлять, что ... уже много лет, как я порвал с еврейством.
— В приказах из Берлина сказано ясно, что новые законы о евреях распространяются и на тех, кто принял католичество, и на тех, у кого один из родителей, дедов или даже прадедов был евреем. Так что исповедует еврей иудаизм или отошел от еврейства — значения не имеет.
— Франц... я своим ушам не верю...
— Времена изменились, доктор Бронский, следует с этим смириться и как можно быстрее.
— Мы столько лет были друзьями...
— Ну, нет, друзьями мы никогда не были.
— Пусть коллегами. Вы всегда были человеком чутким. Вы же сами видели, что творилось здесь в последний месяц. Не могу поверить, чтобы такой гуманный, здравомыслящий человек, как вы, потерял к нам всякое сострадание.
— Бронский, — Кениг положил трубку, — я в полном ладу с самим собой. Понимаете, мне слишком долго лгали все эти благочестивые философы, которые толкуют об истине, красоте и победе ягнят. То, что сейчас происходит, — это реальность. Побеждают львы. Германия в одну минуту дала мне больше, чем тысяча лет прозябания в поисках ложных истин. Итак, я считаю, что вы согласны войти в состав Еврейского Совета.
— Разумеется, я буду счастлив в него войти, — иронически рассмеялся Бронский.
— Вот и прекрасно. Завтра в десять утра явитесь сюда за первыми приказаниями комиссара Рудольфа Шрекера.
Пауль медленно поднялся и протянул Кенигу руку. Тот ее не принял и сказал:
— С вашей стороны будет благоразумнее отказаться от манеры поведения, которая раньше создавала видимость равенства между нами. Называйте меня ,,доктор Кениг” и выражайте мне знаки почтения, положенные вышестоящему лицу.
— Времена действительно изменились, — ответил Пауль и пошел к двери, но Кениг его окликнул:
