Старухи сидят на краю тротуара, продают яйца - у кого пяток, у кого три; воры и карманники так и шныряют вокруг; на ручных тележках горы поношенных туфель и засаленных пиджаков.
— Покупайте у меня! У меня!
Бородатые евреи, бородатые Паули Бронские, ссорятся, торгуются за ползлотого на идише, на этом исковерканном немецком языке.
Пьяный солдат, которого вытолкали в шею из кафе, повалился прямо под ноги Кенигу. ,,Недаром говорят: ”Пьян, как поляк”, - подумал Кениг, - точнее не скажешь”.
Две небольшие площади, а вся Польша перед ним, как на ладони. Так ли уж несправедливо отвращение Гитлера к славянам? Тридцать миллионов поляков, и только два миллиона читают газеты. Народ феодалов и батраков, и это в двадцатом веке. Народ, который молится Черной мадонне, — ни дать ни взять африканские зулусы, поклоняющиеся богу солнца.
Для Франца Кенига это и была Польша: на пять процентов Париж за мраморными стенами особняков, на девяносто пять процентов — Украина. Ужасающее невежество!
А что бы сделал добрый, трудолюбивый немецкий народ на плодородных, богатых полезными ископаемыми землях Силезии!
— Покупайте у меня!
Грязный, отсталый сброд! Им ли остановить немецкий народ, обогативший мировую цивилизацию больше, чем любая другая раса! Пусть даже нацисты и совершают мелкие несправедливости, но конечная цель великой Германии оправдывает средства.
Кениг выбрался из базарной толчеи и вошел в бар Ганса Шульца.
— Гутен таг, герр доктор, гутен таг, — улыбнулся Шульц.
— Привет, Шульц. Есть новости?
— Да. Герр Лидендорф не сможет некоторое время появляться на людях. Он сказал, что мы свою работу сделали, и вам тоже следует оставаться дома и ждать.
Доктор Кениг выпил пива, кивнул Шульцу, и тот улыбнулся ему в ответ, вытирая стойку.
Придя домой, Кениг положил шляпу на вешалку, поставил трость и посмотрел через открытую дверь на свою толстую жену-польку. Что она говорит, он не слышал, поэтому получалось, что она беззвучно открывает и закрывает рот, словно рыба. И когда она встала с места, она вся заколыхалась, как желе.
Кениг закрылся в своем кабинете. Включил приемник, который теперь всегда был настроен на немецкую волну. Митинг в Гамбурге! ”Мы, немцы, не можем мириться с нетерпимым отношением к нашим гражданам в Польше, где немецкие женщины и дети беззащитны перед польскими вандалами, где немецких мужчин избивают и убивают!”
”Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль!”
Тут же десять тысяч голосов огласили эфир песней ”Германия, Германия превыше всего”, и доктор Франц Кениг закрыл глаза. По щекам его покатились слезы, и он начал молиться, чтобы поскорее пришли его освободители.
Армейский грузовик остановился перед самым северным мостом через Вислу, соединявшим Варшаву с Прагой[6]. Капитан Андрей Андровский спрыгнул на землю, поблагодарил водителя и пошел вдоль реки дальше на север, к новому предместью Жолибож. Сдвинув на затылок уланскую конфедератку, он шагал, насвистывая, и ему улыбались кокетливые девушки, и он улыбался им в ответ. Капитан Андрей Андровский выглядел, как хрестоматийный улан с картинки: ремни сияют, стилет сверкает на солнце.
Он свернул с набережной на обсаженную деревьями улицу с новыми красивыми домами, где жили люди зажиточные. Заметив на тротуаре камень, стал подкидывать его ногой с ловкостью хорошего футболиста. Когда он отправил его в воображаемые ворота в конце улицы, он как раз подошел к дому Пауля Бронского.
— Дядя Андрей! — закричал десятилетний Стефан, прыгая ему на спину.
Две короткие ”схватки” — и высокий кавалерийский офицер повержен на землю своим племянником. Тут же признав себя побежденным, Андрей поднялся и посадил победителя себе на плечи.
— Как поживает Баторий? — спросил Стефан.
— Ну, Баторий! Самый красивый и быстрый конь во всей Польше.
— Расскажи, чем он опять отличился, дядя Андрей?
— Чем? Значит, так. На этой неделе... погоди, дай вспомнить. Да, да. Взял я его в Англию на Большие скачки, и он так быстро бежал, что рассек воздух и грянул гром. А эти англичане, решив, что сейчас польет дождь, побежали прятаться и скачек не видели. Баторий успел четыре раза обежать трек и пошел по пятому заходу, когда вторая по скорости лошадь только еще по первому заходу пришла к финишу, и эти дураки-англичане, попрятавшиеся под навесами, подумали, что Баторий пришел последним.
— А кто ухаживает за Баторием, когда тебя нет?
— Старый сержант Стика, самолично!
— А я смогу еще раз покататься на Батории? — спросил Стефан, вспоминая самое яркое событие своей молодой жизни.
