Его избили дубинками и вышвырнули на дорогу; тело его корчилось в луже собственной крови. Обезумевшая молодая мать, бросившись на огромного украинца, расцарапала ему лицо и искусала руки, пытаясь отнять своего ребенка. Украинец расхохотался, схватил ее за волосы и швырнул на мостовую. ”Соловьи” гнали охваченных ужасом людей на Умшлагплац, осыпая их ударами дубинок.
Вольф кое-как справился с рубашкой и пристегнул к поясу пистолет. Рахель подошла к нему, и они стояли, как каменные, пока не стихли последние крики.
— Куда идут эти поезда? — дрожа, прошептала она. — Папа говорит, что это скоро кончится, но я ему не верю. Ходят слухи о лагерях смерти.
Ее лицо и руки были холодны как лед.
Он попытался ее успокоить.
— Нет, я не трусиха. Это все потому, что я ужасно перепугалась, когда ты не вернулся к бар-мицве Стефана. Мне все время снятся поезда. Мне снится, что они увозят Стефана. Вольф, он так часто рискует. Удержи его.
— Как я могу удержать его от того дела, которое мы стараемся отстоять?
— Какое дело мы отстаиваем? Какое?
— Не знаю, не умею объяснить. Папа мой сумел бы. Рабби Соломон тоже. А я просто хочу жить и хочу, чтобы и ты жила. Наверно, нашу жизнь я и отстаиваю.
Она немного успокоилась.
— Когда-нибудь все останется позади, Рахель. Должен же быть этому конец.
— Если бы только я могла стать твоей женой. Иметь от тебя ребенка. Если угонят тебя или меня, я хочу, чтоб ты знал, как я тебя люблю.
— Мы все преодолеем, Рахель… — голос его стал глуше. — Папа попросил рабби Соломона, чтобы он нас обвенчал тайком от твоего отца, но он отказался.
— Почему? Только потому, что мой отец никогда не согласился бы?
— Нет, для рабби Соломона это значило бы стать на сторону подпольного движения наперекор Еврейскому Совету. Ты же знаешь, как ортодоксы склонны во всем находить скрытое значение. А я хочу, чтобы все знали, что ты моя жена.
— Я так стараюсь помнить, каким папа был раньше, но я его возненавидела. Честное слово, иногда мне хочется, чтобы он…
— Тихо…
Их испугал шум на крыше. Вольф потащил Рахель в альков и заслонил собой. Наверху кто-то, пыхтя, старался открыть слуховое окно на кухне под самым потолком. Вольф отстегнул пистолет, взвел курок и прицелился. Окно со скрипом открылось, показались ноги и кто-то свалился на пол.
— Стефан!
Стефан поднялся, потирая ушибленную руку.
— Извините, что я сюда прибежал, но дядя Андрей велел Вольфу сейчас же идти к нему.
— Где он?
— На чердаке, в Рабочем театре.
Вольф поспешно обулся, надел шапку и посмотрел в окно. Внизу ходил украинский патруль.
— Тебе нужно добираться по крышам, — сказал Стефан.
— А вы вдвоем вылезайте на крышу и сидите там до рассвета, — приказал Вольф.
Рахель молча повиновалась, боясь, что если она произнесет хоть слово, то не сможет сдержать слез. Кухонный стол стоял прямо под слуховым окном. Вольф взобрался на него, подпрыгнув, ухватился за раму и вылез наружу. На секунду зажмурился, увидев крутой скат. У него всегда кружилась голова от высоты. Он лег на живот и протянул руку в слуховое окно. Рахель сначала помогла брату, а потом вылезла и сама. Вольф закрыл слуховое окно и молча показал им, чтобы они спрятались за трубой. Они проползли туда и смотрели вслед Вольфу, который уходил по крышам гетто.
Целый час Вольф добирался до своих. Он сразу же понял, что встреча чрезвычайно важная, потому что, кроме Андрея и Толека, на ней присутствовал еще и Шимон Эден. Андрей и Шимон всегда старались держаться врозь: меньше риска, что их схватят обоих. Так же поступали и другие лидеры подполья. После того, как в ”черную пятницу” доносчики раскрыли десятки явок, они встречались лишь в случае крайней необходимости.
— Немцы лгут относительно депортации, — обратился Шимон к Вольфу и к Толеку. — Одному из моих людей удалось пронаблюдать за Умшлагплацем. В течение шести дней туда прибывали и оттуда отходили одни и те же сорок четыре вагона. Представляете? Состав отправлялся каждый день ровно в три и возвращался на следующее утро ровно в девять. Семнадцать часов езды. Восемь с половиной туда и восемь с половиной обратно. Отнимите час на разгрузку и час на маневрирование паровоза. А теперь подумайте, что все это может означать.
— Короче, — сказал Андрей, — ясно, что дальше семидесяти-восьмидесяти километров от Варшавы поезд не отъезжает.
Толек потер подбородок, мысленно представляя себе окрестности Варшавы.
— Нет в этом радиусе таких трудовых лагерей, которые могли бы принимать каждый день по шесть тысяч человек, — сказал он.
— Верно.
— Как вы знаете, — продолжал Шимон, — почти все мои каналы связи были разрушены в "черную пятницу”. На арийской стороне у меня почти никого не осталось.
Андрей протянул Вольфу и Толеку по пачке денег.
— Это охранникам у Тломацких ворот. В шесть часов выйдете с интервалом в пятнадцать минут и встретитесь на квартире у Габриэлы. Там вас будет ждать инженер-путеец. Он проведет вас на железнодорожные посты, чтобы вы все выследили.
Когда они ушли, Шимон спросил Андрея, что слышно об оружии.
