— Ну, нет, Крис, к зверям нас причислить никак нельзя: звери не истребляют свой собственный род. Единственное животное, которое это делает, — это человек. Как я оказался причастен к этому истреблению? Но на мне вины не больше, чем на вас, а может, и меньше. Меня заманили. А вы, дорогой Крис, и вам подобные моралисты во всем мире своим заговором молчания снимаете с нас вину за геноцид.
— ”Заговор молчания”, — пробормотал Крис. — Да, согласен.
— Ладно, черт с ней, с моей шкурой! После войны все это раскопают, человечество содрогнется от ужаса, а потом скажет: ”Не будем вспоминать прошлое. Что было, то было”. И вся Германия хором ответит: ”Аминь!” И начнется: ”Ведь кроме нас, антинацистов, в Германии вообще никого не было. Лагеря уничтожения? Мы о них понятия не имели! Гитлер? Я его всегда считал сумасшедшим! А что мы могли сделать? Приказ есть приказ”. И тогда мир скажет: вы посмотрите на этих добрых немцев! Повесят в назидание нескольких нацистов, а добрый немецкий народ вернется к своим сапожным верстакам и будет угрюмо ждать следующего фюрера, — на лбу у Хорста выступил пот. Он залпом выпил стакан виски.
— Что вас мучает, Хорст?
— Евреи! Вот кто нашлет на нас проклятие. Они сделают из нас бич человечества на веки вечные.
— Историю пишут оставшиеся в живых, а среди них евреев не окажется, — сказал Крис.
— Это дьяволы. У них есть это сумасшедшее, неутолимое желание — писать слова на бумаге. Эта мания документировать свои мучения… — Хорст задумался. — В прошлые разы, когда их громили, мы получили Библию и ”Долину плача”. А что мы получим теперь? Знаете, Крис, до войны мой брат бывал в палестинской колонии рыцарей-тамплиеров. Каждую зиму искал в пещерах у Мертвого моря древние еврейские рукописи…
— Хорст, почему вы так боитесь будущего? Вот уж не ожидал от вас.
— Потому что подозреваю, что в гетто зарыты под землей тысячи записей, и они-то нас и сокрушат. Не союзные армии, не болтовня о возмездии, а эти голоса мертвых, когда их откопают. От этого клейма нам не уйти. Простите, на Рождество у меня всегда скверно на душе.
— Что вы собираетесь со мной сделать? — резко спросил Крис.
— Я много думал об этом. Выпустить вас из Польши не в моей власти. Значит, мы должны продолжать игру. Вели мы ее честно, проиграл я. С другой стороны, что толку, если гестапо наложит на вас лапу. Я любитель красивых жестов. Собирайте чемодан!
Хорст повел машину по Иерусалимским аллеям. Там бродили поляки и мрачные немецкие солдаты в поисках места, где бы повеселиться по случаю Рождества.
Машина остановилась у ворот гетто напротив Тломацкой синагоги.
— Идите в гетто, — Хорст протянул Крису кенкарту и специальные документы. — Эти бумаги избавят вас от неприятностей с полицией, пока вы не найдете своих друзей. Через три дня я подам рапорт о вашем исчезновении. За это время вы успеете там скрыться.
— Боюсь, что друзей я потерял, — сказал Крис.
— Ну что вы, у евреев система информации налажена безупречно. Уж они-то точно знают, каким образом отчет о лагерях уничтожения ушел из Польши.
— Вы стопроцентный персонаж из сентиментального романа, — сказал Крис, выходя из машины.
— Ладно, трижды ура торжеству морали! Если после войны доведется встретиться, замолвите за меня словечко. Всегда будут требоваться бывшие немецкие бароны на роли садовников, дворецких и просто злодеев для кинофильмов. У меня много талантов.
Он нажал на акселератор и рванул с места.
* * *
Вымершие улицы гетто. Крис поднял воротник пальто и пошел наугад сквозь метель. С того момента, как он вошел в гетто, за ним следили с крыш. Он блуждал, пока не почувствовал усталость. Куда идти? С кем он может встретиться? Какой странный конец. Есть ли вообще люди в этом безмолвии? Теплится ли здесь еще жизнь? И в этот момент он услышал, что его кто-то окликнул. Он обернулся, но никого не увидел.
— Иди сюда, — услышал он снова и пошел на голос.
* * *
Он сидел один на чердаке в доме № 18 по Милой. Вошел Андрей. Крис встал и повернулся к Андрею спиной.
— Ну что ж, пусть свершится правосудие Божие. Грешник стоит перед…
— Хватит, Крис! Мы знаем, как отчет дошел до Лондона. Спасибо.
Крис закусил губу, сдерживая слезы.
— Держи пистолет. Потом покажу, как ориентироваться в этих лабиринтах. Поставлю тебе здесь койку. Если услышишь пять коротких звонков — свои, один длинный — уходи по крышам. Нужно быть очень осторожным: крыши обледенели.
— Андрей…
— Да, да, все понимаю.
Крис снова остался один. Он выглянул в слуховое окошко в скате крыши. Метель кончилась, и по ту сторону стены были видны остроконечные верхушки костелов. Там, наверно, сейчас полно коленопреклоненных людей. Молятся, поют… Думают ли они хоть в этот момент о тех, кто в гетто? Вспоминают ли, что их Иисус был евреем? Криса захлестнуло странное чувство облегчения. Никогда еще у него не было так светло на душе.
Пять коротких звонков.
— Дебора…
— Ничего не говори, Крис. Я тебя только обниму, а ты молчи… молчи…
