— Тогда хотя бы помогите боевым отрядам вывести из гетто детей.
— Детей? Но ведь монастыри, которые берут еврейских детей, переполнены. А другие не хотят их брать. Есть и такие, что требуют по десять тысяч злотых вперед за каждого ребенка да еще с правом обратить его в католичество.
Андрей закрыл глаза.
Роман зашагал по комнате, увлеченный своими доводами.
— Я не могу разрешить формирование еврейских партизанских отрядов. Я же командую не обычной армией, построенной на дисциплине. Подполье держится на секретности и честности. Вы прекрасно знаете, что вас предадут точно так же, как предали, когда вы нам доставили отчет о лагерях уничтожения. Кто-то его продал гестапо.
— По крайней мере, дайте нам денег. Отдайте хотя бы те, что вы у нас украли.
Роман нахмурился, сел за стол и взял какие-то бумажки, показывая, что у него нет времени на дальнейшие препирательства. Андрей вырвал их у него из рук и швырнул на пол.
— Слушайте, Ян! — пренебрежительно фыркнул Роман. — Ваш ”бесценный” отчет тайно вывезен из Польши и опубликован в Лондоне. Так что же, вы слышали, чтобы хоть один государственный деятель поднял голос в защиту справедливости? Или, может, мир вдруг перевернулся вверх дном от возмущения? Всем на это ровным счетом наплевать.
— Не поливайте своими польскими помоями весь свет, Роман, — Андрей встал из-за стола. — Здесь единственное место во всем мире, где могут существовать лагеря уничтожения. У немцев не хватило бы дивизий сдержать народ, устрой они нечто подобное в Лондоне, в Париже или в Нью-Йорке. Это возможно только в вашей проклятой Варшаве. На всем нашем континенте люди ведут себя более или менее по законам христианства. Вы ведь христианин, не так ли?
На лице Романа было написано снисходительное отвращение.
— Вам все равно не выйти сухими из воды. В Аушвице они уже начали травить газом поляков тоже. А все потому, что вы позволили им травить нас. Отправляйтесь в газовую камеру с вашей высоко поднятой головой, Роман, подходит ваша очередь.
Андрей стремительно вышел из комнаты.
Роман потушил сигарету, выбросил из мундштука окурок и посмотрел на ошеломленного адъютанта.
— Если эти проклятые евреи опять попытаются со мной связаться, меня нет, понятно?
— Слушаюсь.
”Эти евреи такие хамы. Что ж, когда кончится война, у нас по крайней мере не будет еврейского вопроса”.
* * *
Шимон Эден стукнул кулаком по столу, когда Андрей пересказал ему свой разговор с Романом. В комнате на чердаке стало совсем мрачно. То-лек, Александр Брандель, Анна, Ирвин, Вольф Брандель, Шимон Эден — все были подавлены. У всех одновременно пронеслась в голове одна и та же мысль: это конец.
Раздалось пять коротких звонков — условный знак для своих. Вошел Родель. Все на него уставились в надежде на чудо, зная, что чуда быть не может.
— Они могут дать нам четырех вооруженных людей, не больше, у них действительно больше нет.
Толек шептал про себя фамилии писателей, врачей, актеров, журналистов, сионистских деятелей, которых забрали на Умшлагплац за последние пять дней. Списку не было конца.
— Довольно, — прервал его Андрей.
Но Толек продолжал бубнить:
— Все умерли, ничего нет, фермы нет, все, все умерли.
— Замолчи, — повторил Андрей.
Анна Гриншпан, отчаянная Анна, сама стойкость, не выдержала и разрыдалась. Никто не решался ее успокаивать.
— Алекс, скажите что-нибудь, — взмолился Шимон Эден.
Но Алексу теперь нечего было сказать.
— Умерли… все умерли. Ништу кейнер, кейнер ништу[63]…
— Прекратите ныть! — заорал Андрей.
Ирвин облизнул сухие губы. От слез затуманились толстые стекла очков, и, кроме расплывчатых силуэтов, он ничего не видел. За пять дней он потерял и Сусанну, и мать. И все-таки он продолжал работать с Александром Бранделем.
— Шимон, Андрей, товарищ Родель… я… я собрал все документы Клуба добрых друзей и спрятал их в молочные бидоны и в несгораемые ящики. У меня сегодня был разговор с вашими комитетчиками. Они со мной полностью согласны, что, если ничего не выйдет из последней попытки получить помощь, мы должны сжечь гетто и все покончить самоубийством, — сказал он.
— Вы не имеете права встречаться с кем бы то ни было без моего ведома, — неуверенно заметил Шимон.
— У нас нет времени на соблюдение правил, — ответил Ирвин.
— Кто из нас не думал о самоубийстве! — вскричала Анна.
Наступило молчание. Больше нечего было сказать.
— Как сионист рабочего крыла… как рабочий сионист… — забормотал Шимон. — Как еврей и сионист рабочего движения, — повторял он, думая о том, как хорошо было бы умереть, — и как командующий Еврейской боевой организацией я не могу издать приказ о самоубийстве. Но если этого хотят все, я снимаю с себя полномочия командующего и подчиняюсь общему решению.
Андрей пристально посмотрел на своего товарища. Шимон был солдатом. Сильным человеком. Вожаком. Теперь и он сломлен. Смуглое лицо словно утратило свои волевые черты.
