Жизнь, которую вел Франц Кениг, была по нем, как и должность в Варшавском университете, как и польская девушка, на которой он женился. И никому Кениг не мешал, наслаждаясь у себя в кабинете хорошей музыкой и хорошими книгами. Честолюбивые устремления жены-польки нисколько его не интересовали, и она плюнула на все, опустилась и разжирела.
Когда нацисты пришли к власти, Франца Кенига очень смутило их поведение. С несвойственной ему запальчивостью называл он этих коричневорубашечников ”толстокожими, безмозглыми громилами”, радуясь тому, что живет в Варшаве и не имеет отношения ко всей этой смуте в Германии.
Но все изменилось. Наступил тот месяц, та неделя, тот день и час… Освободилось место декана медицинского факультета. По всем статьям получить его должен был Кениг — и по возрасту, и по опыту, и по преданности делу. Он даже подготовил свою инаугурационную речь[4], но так никогда ее и не произнес: на должность декана назначили Бронского, который был на пятнадцать лет моложе.
Он хорошо помнил, как тогда Курт Лидендорф, глава этнических немцев Варшавы, шептал ему на ухо:
— Доктор Кениг, это пощечина всем нам, немцам. Это страшное оскорбление.
— Чепуха… чепуха…
— Может, теперь вы поймете, что Версальский договор — позор для немецкого народа. Взять хотя бы вас. Гейдельберг… Женева… Человек большой культуры, а вас сделали никем. Вы тоже жертва еврейских козней, как и все немцы. Гитлер говорит…
Еврейские козни… Бронский… еврейские козни…
Единственное, чего хотел Франц Кениг от этого мира, которому он честно служил, — стать деканом медицинского факультета Варшавского университета.
— Заходите вечерком к нам, герр доктор, побудьте со своими! Из Берлина специально человек приехал потолковать с нами.
А толковал берлинский гость вот о чем:
— Нацистские методы, может, и грубы, но чтобы восстановить справедливость, нужны волевые, сильные люди. Наши действия оправданы потому, что оправдана сама цель вернуть немецкий народ на его настоящий путь.
— А, герр доктор, — сказал Лидендорф, — рад видеть вас здесь. Садитесь, садитесь поближе.
— Гитлер понял, что немцы больше не желают быть пешками. Если вы считаете себя немцами, вы больше не пешки.
Кениг возвращался домой с четвертого, с пятого, с шестого собрания, смотрел на свою толстую жену-польку, на все, что его окружало, и думал: ”Феодалы, сплошное невежество, а я — немец, я то — немец”.
— Доктор Кениг, вы бы только посмотрели, что творится в Данциге. Тысячи немцев борются за фюрера, заявляя миру, что не позволят себя угнетать.
Как он гордился освобождением немцев в Австрии и Чехословакии!
— По зрелом размышлении, Лидендорф, я решил присоединиться к вашему движению.
Он шел по боковой аллее Саксонского парка, мимо правительственных зданий, дворцов и музеев. Весь этот гранит и мрамор был ему чужд. Другое дело — пивные или уютные дома немцев, его соплеменников, тут он чувствовал себя в своей тарелке, тут доктор Франц Кениг был уважаемым человеком. И говорили тут о великих делах, никого не стесняясь и не боясь.
Он остановился на площади Желязных ворот, как раз за Саксонским парком.
Тошнотворный запах подгнивших овощей, неопрятные крестьяне, кудахтанье кур, крики менял, нищие, тысячи лотошников, торгующихся за злотый.
— Прекрасный галстук, совсем как новый!
— Карандаши! Карандаши! Карандаши!
— Покупайте у меня! Покупайте у меня!
Старухи сидят на краю тротуара, продают яйца — у кого пяток, у кого три; воры и карманники так и шныряют вокруг; на ручных тележках горы поношенных туфель и засаленных пиджаков.
— Покупайте у меня! У меня!
Бородатые евреи, бородатые Паули Бронские, ссорятся, торгуются за ползлотого на идише, на этом исковерканном немецком языке.
Пьяный солдат, которого вытолкали в шею из кафе, повалился прямо под ноги Кенигу. ”Недаром говорят: "Пьян, как поляк", - подумал Кениг, — точнее не скажешь”.
Две небольшие площади, а вся Польша перед ним, как на ладони. Так ли уж несправедливо отвращение Гитлера к славянам? Тридцать миллионов поляков, и только два миллиона читают газеты. Народ феодалов и батраков, и это в двадцатом веке. Народ, который молится Черной мадонне, — ни дать ни взять африканские зулусы, поклоняющиеся богу солнца.
Для Франца Кенига это и была Польша: на пять процентов Париж за мраморными стенами особняков, на девяносто пять процентов — Украина. Ужасающее невежество!
А что бы сделал добрый, трудолюбивый немецкий народ на плодородных, богатых полезными ископаемыми землях Силезии!
— Покупайте у меня!
Грязный, отсталый сброд! Им ли остановить немецкий народ, обогативший мировую цивилизацию больше, чем любая другая раса! Пусть даже нацисты и совершают мелкие несправедливости, но конечная цель великой Германии оправдывает средства.
Кениг выбрался из базарной толчеи и вошел в бар Ганса Шульца.
— Гутен таг, герр доктор, гутен таг, — улыбнулся Шульц.
— Привет, Шульц. Есть новости?
— Да. Герр Лидендорф не сможет некоторое время появляться на людях. Он сказал, что мы свою работу сделали, и вам тоже следует оставаться дома и ждать.
