— Беда с вами, Крис, — рассмеялся Хорст и сильно хлопнул его по спине. — Вы видели на фронте только негативную сторону вещей. Варшава — награда воину. Снимите с себя узду. Как насчет того, чтобы провести приятный вечерок? Вы, я, две дамы… Хильда говорила, что вы были с ней очень милы в последний раз.
— Иногда у меня нервы сдают, и Хильда приводит их в порядок. Особенно когда я в запое.
— Черт с ней, с Хильдой. Уступлю вам на сегодняшний вечер кое-что из моих тайных личных запасов. Восемнадцать лет, но уже спелый персик. И где только эта девица обрела мастерство! Она вам…
Шум грузовика заглушил его слова.
Крис посмотрел на фон Эппа. Тот явно наслаждался сигарой.
Крис вспомнил кровавую бойню, виденную им на подступах к Киеву. Нет, нужно что-то предпринять. Как можно скорее. Сейчас. Сию минуту. Фон Эпп — его единственный шанс. ”Давай, Крис, действуй, завтра может оказаться поздно”, — подстегнул он себя.
— Я хочу побывать в гетто, — быстро произнес Крис, пугаясь собственной смелости.
— Ну что вы, Крис, — сказал фон Эпп, скрывая свою радость. — На нас же обоих падет тень.
Наконец-то его долготерпение вознаграждается. Он с самого начала подозревал, что Крис темнит. И желание остаться в Варшаве любой ценой, и отказы от пирушек, хотя за ним водится слава волокиты, что-то да значат.
— Мне необходимо повидать Розенблюма, закончить кое-какие дела.
— Ну, если вы настаиваете, — фон Эпп поднял руки, мол, ”сдаюсь”, и посмотрел на часы. — Будь по-вашему.
Он поискал глазами следовавшую за ними машину, которая остановилась под мостом.
— Подбросить вас в город?
— Спасибо, я пройдусь. До скорого.
— Подумайте все-таки хорошенько, стоит ли ходить в гетто, — сказал Хорст и быстрым шагом пошел к машине.
— Хорст!
Немец обернулся и увидел, что Крис стремительно идет к нему, как человек, принявший отчаянное решение.
— Допустим, я хочу забрать кое-кого из гетто…
— Розенблюма?
— Нет, женщину с детьми.
— Какую женщину?
— Мою бабушку.
Хорст фон Эпп улыбнулся. Кристофер де Монти раскрыл-таки свои карты. Каждого человека можно купить — фон Эпп лишь выяснял, какой ценой. Большинству достаточно небольшой взятки или одолжения. Шантаж тоже часто помогает: почти у всех рыльце в пушку. Но это для мелкой сошки. А Кристофер де Монти — крепкий орешек.
— Насколько это для вас важно? — спросил Хорст.
— Важнее всего на свете, — выпалил Крис.
— Думаю, можно будет устроить.
— Как?
— Ей придется подписать заявление, что она не еврейка. Вы же знаете, у нас предусмотрены формуляры на все случаи жизни. Вы на ней женитесь, усыновите детей, это делается быстро, и отошлете ее в Швейцарию как жену итальянского гражданина.
— Когда я получу пропуск в гетто?
— Когда договоримся о цене.
— Значит, как Фауст — заложить душу Мефистофелю?
— Именно так, Крис. Цена будет высокой.
В отвратительном настроении прождал Андрей две недели, пока ему удалось выйти на человека, известного под именем Роман, который возглавлял подпольную Армию Крайову.
Наконец через сверхсекретные каналы ему сообщили, что Роман его примет. Гора спала у него с плеч. Встреча в Праге. Переезд через реку с завязанными глазами. Десятка два лишних поворотов, чтобы окончательно его запутать. Люди разговаривают шепотом, ведут его куда-то вверх по тропинке.
Дверь. Какое-то закрытое помещение. Трудно понять, где он.
— Можете снять повязку, — произнес кто-то на безупречном польском языке.
Глаза немного привыкли к полутьме. Большой амбар. Керосиновая лампа на полке. Щели затянуты рядном, чтобы свет не проникал наружу. Раскладушка. Какие-то садовые инструменты.
В мерцающем свете лампы показалось лицо Романа. Сотни раз встречал Андрей людей этого типа. Высокий блондин, большой лоб, вьющиеся волосы. Во взгляде нескрываемое высокомерие польского аристократа, ироническая улыбка, насмешливый изгиб тонких губ. Андрей мог бы рассказать его биографию. Сын графа, помещик, растраченное состояние, средневековая ментальность. Перед войной жил, вероятно, на юге Франции. Польша его заботит постольку, поскольку поместья приносят доход. Да и видел-то он Польшу только в сезон, когда в Варшаву съезжалось высшее общество.
Андрей угадал. Подобно многим людям своего круга, Роман после оккупации и отъезда в Англию вдруг ощутил себя патриотом и, поскольку это считалось хорошим тоном, вошел в состав польского правительства, эмигрировавшего в Лондон. Столица Англии была наводнена поляками, любившими послушать Шопена, почитать стихи и предаться воспоминаниям о Варшаве ”добрых старых времен”.
Он нелегально вернулся в Польшу, чтобы работать в подполье с Армией Крайовой, — романтическая игра, конечно. Рабочая одежда только подчеркивала его аристократическое изящество.
— Вы, однако же, настойчивы, Ян Коваль, — сказал Роман Андрею.
— А вы столь же неуловимы, — ответил Андрей.
— Сигарету?
— Не курю.
— Вы — Андровский? — Роман закурил сигарету с длинным мундштуком.
— Да.
— Помнится, я видел вас в Берлине на Олимпийских играх[56].
