У Алекса был нюх на плохие вести. Не успел Ирвин Розенблюм переступить порог его кабинета, как он понял, что случилось что-то неладное. Ирвин подошел к нему, хрустя сплетенными пальцами.
— Перестань.
— У меня отняли пропуск на арийскую сторону.
— Де Монти заявил протест?
— Он уехал на Восточный фронт четыре дня назад и еще ничего не знает.
— Честно говоря, хорошо, что вы остаетесь с нами в гетто.
— А как же связи на арийской стороне…
— С ними вам становилось все труднее, де Монти не хотел помогать. За вами постоянно следили. Ирвин, я все продумал, ваше место здесь, на Милой, 18, тут для вас есть много работы.
— Например?
— Директор сектора культуры ”Общества попечителей сирот и взаимопомощи”. Организация дискуссий, концертов, театральных представлений. Шахматные турниры. Людям необходимо отвлечься от окружающего кошмара. Ну, что скажете?
— Что вы хороший друг.
— Еще Клуб добрых друзей. Мне не справиться со всем материалом, поступающим для дневника. Я уже давно задумал соорудить потайную комнату в подвале. Если вы приложите руку, мы сделаем настоящий архив.
Ирвин пожал плечами. Он воспринял эти слова лишь как любезность.
— Подумайте хорошенько, Ирвин, и дайте мне ответ.
Этим же вечером к Ирвину пришла Сусанна Геллер. С тех пор, как существовало гетто, у них не хватало времени друг для друга. Сусанна, что называется, всю себя отдавала приюту, а Ирвин допоздна оставался на арийской стороне. Раз в неделю они встречались на собрании Клуба добрых друзей и обычно бывали такими усталыми, что тут уж не до свиданий. Их неофициальная помолвка, казалось, так ничем и не кончится.
— Сусанна! — обрадовалась мама-Розенблюм.
— Здравствуйте, мама-Розенблюм.
— Ты уже слышала?
— Да.
— Так подбодри же его!
Ирвин сидел на краю кровати, печально уставившись на большой палец левой ноги, вылезавший из дырявой туфли. Она села рядом, и кровать жалобно заскрипела.
— Уж не пришла ли ты меня оплакивать?
— Перестань. Алекс предложил тебе ответственную работу, так что нечего вешать нос. Держись молодцом.
— Хорошо бы, чтоб ты не приставала ко мне с утешениями.
— Так ты соглашаешься на эту работу?
— А что, у меня есть выбор?
— Да перестань ты ныть. Алекс загорелся мыслью о потайной комнате в подвале. Ты же знаешь, насколько важна работа над дневником.
— Ну, хорошо, хорошо, я уже лопаюсь от радости.
— Между нами, Ирвин, я очень рада, что ты больше не на арийской стороне. Я боялась за тебя, несмотря на все твои легальные-разлегальные документы.
— О! Это уже кое-что. А я и не знал, что у тебя есть время беспокоиться обо мне.
— Ой, ты не в духе. Ну, конечно же, я о тебе беспокоюсь!
— Тогда извини.
— Ирвин, — сказала она, беря его за руку, — ты знаешь, о чем я думала всю дорогу? Молодеть мы не молодеем, и красивее я, видит Бог, тоже не становлюсь. При том, что сейчас творится, может, стоит подумать о женитьбе. Кроме того, что для нас это радость и утешение, есть еще и практические соображения. Например, когда ты начнешь работать на Милой, 18, ты будешь много занят, ходить сюда будет некогда. Зачем же держать эту квартиру? А если мы поженимся, Алекс даст нам комнату на втором этаже, ты сможешь взять туда маму, и вообще…
— Какой мужчина может устоять перед таким предложением! — потянулся Ирвин к ней и поцеловал ее в щеку.
