Двое навалились на него, и, пока он отбивался, третий стукнул его дубинкой в скулу. Он почувствовал новый прилив сил и расшвырял бандитов, но тут поднялся первый и двинул ему в глаз так, что в первую секунду ему показалось, будто он ослеп. Он пошатнулся и стукнулся спиной о стену. От нового удара дубинкой Крис упал на четвереньки, и земля перед ним закружилась волчком.
— Вставай, еврейчик!
Крис посмотрел вверх. Один склонился над ним с дубинкой, другой — с разбитой бутылкой, у третьего была раскровавлена губа, а четвертого разглядеть не удалось. В голове у Криса прояснилось, и земля перестала вертеться. Он вскочил и двинул плечом того, что с осколком бутылки, стараясь вырваться из окружения. Тот свалился, но Криса начали бить ногами, прижав к стене и скрутив ему руки. Главарь банды посветил ему в лицо фонариком.
— Еврей, — сказали бандиты, разглядев черты смуглого итальянца, — все в порядке.
— Так-то оно так, да уж больно хорошо он дерется для еврея, лучше бы проверить, кто такой.
— А какая разница? Забирай деньги, и дело с концом.
— Святая дева! Посмотри-ка на его документы! Никакой он не еврей!
— Мотаем отсюда!
Когда к Крису вернулось сознание, он увидел склонившуюся над ним испуганную пару.
— Помогите…
— Не тронь его, — сказала женщина, — ты что, не видишь, что это еврей. Перелез через стену. Идем, пока не нагрянули охранники.
Через неделю вернулся в Варшаву Хорст фон Эпп. Войдя в церковь Святого Креста, он заметил в первом ряду стоявшего на коленях Криса и опустился рядом с ним.
— Господи! Что с вами? — спросил Хорст.
— Меня приняли по ошибке за еврея.
— Скверная ошибка в наши дни.
— Видели бы вы меня неделю назад!
— Думаю, отсюда лучше уйти, — сказал Хорст, кивнув на маленькую урну с сердцем Шопена на алтаре. — Пройдемся, а то, может, в урне микрофон спрятан. В урне — это что! Сегодня за завтраком я нашел микрофон, вмонтированный в сахарницу.
На улице они зажмурились от солнца. Крис надел темные очки, чтобы заодно скрыть синяки, и они пошли по Новосвятской. По другой стороне за ними шли двое, а машина фон Эппа медленно ехала рядом.
— Чудная система, — сказал фон Эпп, — не поймешь, кто за кем следит. Ну, как на русском фронте?
— Сплошная победа фатерланда[55]. Беда в том, что передача сообщений о ваших славных успехах заняла у меня черт знает сколько времени.
— От души сочувствую. Сегодня утром восстановили вашу линию со Швейцарией. Кретины несчастные. Стоит мне уехать из Варшавы, как они впадают в панику.
— Розенблюма мне тоже вернули?
Они перешли на другую сторону.
— Вы очень выразительно молчите, Хорст, — не унимался Крис.
— Не будьте ребенком.
— Он — моя правая рука.
— Я же вас предупреждал, что не знаю, как долго мне удастся держать его вне гетто.
Они остановились на перекрестке, где Иерусалимские аллеи переходят в аллею Третьего мая. Вой сирен задержал все движение. Мимо них проехали два мотоцикла, за ними — командная машина, а за ней — грузовики с новобранцами. На некоторых пели. Колонна направилась к недавно восстановленному мосту на Прагу.
”Пушечное мясо для Восточного фронта”, — подумал Крис.
— Вызывал меня к себе Шрекер, спрашивал о Розенблюме. Все напустились на меня из-за него. Для вас обоих лучше, если он будет находиться в гетто, иначе на вас, Крис, неизбежно падут всякого рода подозрения. Известно, что у него есть совершенно определенные связи по всей Варшаве, ему, видно, недолго осталось до гестапо. Так что не просите меня за него.
Фон Эпп прав. Немцам нужно быть полными идиотами, чтобы разрешить Розенблюму свободно заниматься своими делами.
— Если вам нужен помощник — ради Бога! Только возьмите себе в этом качестве какого-нибудь арийца.
Крис кивнул. По Висле одна за другой плыли баржи с оружием для Восточного фронта.
— И все это вас ничуть не тревожит, Хорст? — спросил Крис, глядя на баржи.
— Всем известно, что войну начали евреи, — проскандировал Хорст в ответ.
— По другую сторону ваших линий я видел вещи, которые так легко не объяснить.
— Поверьте мне, Геббельс всему найдет объяснение. Что до нас всех, то очень просто: мы прикинемся невинными овечками и скажем: ”Приказ есть приказ. А что нам оставалось делать?”. Слава Богу, у мира короткая память.
— Когда же этому придет конец?
— Конец? Но мы не можем остановиться прежде, чем произойдет одно из двух: либо мы завладеем миром, либо нас разнесут в пух и прах. Кроме того, не судите нас строго. Завоеватели никогда не удостаивались наград за добродетель. Мы нисколько не хуже десятка других империй, правивших миром.
— И потому вы правы?
— Дорогой Крис, правота — неотъемлемая прерогатива победителей. Они всегда правы — неправ всегда побежденный. Словом, на вашем месте я временно примкнул бы к нам, потому что, судя по ходу событий, мы, возможно, на много веков станем Вавилоном, Римом, империей Чингис-хана и Оттоманской, вместе взятыми.
— Ничего себе перспектива.
