Вале часто стыдно было за богатство своё чрезмерное. Совестливый, не возгордился. Он по-тихому помогал детским домам, на родине больницу отгрохал, да много чего сделал…
Сёма мотался между Москвой и Питером, потом плюнул и переехал в столицу. Иногда по выходным прилетал.
Маргариту с собой не брал, жили каждый своей жизнью, только дети объединяли, хотя считал её родным человеком – честная она была и благодарная, и родители к ней привязались за отношение к внукам безупречное.
Марго понимала: рано она его встретила – глупая была, озлобленная жизнью, замкнутая. Семён, кроме длинных ног и эффектной внешности, ничего и не видел. Как аксессуар красивый рядом ползала, гордость мешала любви просить. Просить поздно теперь, и дети ничего в таком деле не решают, вот и живут они с Семёном как родственники. Мужики так устроены: если охладели, так раз и навсегда, если не полюбили, так и не полюбят.
Она мечтала о любви страстной – чтобы душу выворачивало, со слезами, чтобы за руку по улице и на мостах целоваться до одури. Тому виной были сентиментальные романы, которые она глотала один за другим в юности. Всё, что описывалось в них, так не походило на то, что окружало Маргариту: и вечный беспорядок в доме, и мамина унылая жизнь. Ей хотелось вырваться из этого замкнутого круга, найти человека, который вытащит её из трясины, покажет, как может быть по-другому.
Шли годы, она взрослела, но ничего не менялось: на пути попадались лишь искатели лёгких, ни к чему не обязывающих отношений, серые и безликие. Ей и в голову не приходило продавать себя, но от денег никогда не оказывалась. Надо было выживать и тащить на себе уже безнадёжно падшую мать. Почти разуверилась, что встретит своего принца, пока судьба не подбросила ей Семёна, точно выигрышный лотерейный билет. Семён возвысил её до своего уровня, дал всё, о чём она только мечтала, кроме надежды на взаимную любовь. Остались лишь тёплые воспоминания о беременности, когда казалось, что Семён изменился. Даже такого маленького срока хватило, чтобы наконец стать счастливой и жить этими воспоминаниями.
Сейчас мужчины бегали за ней толпами, но второй Семён, видно, не родился. А от других к горлу подступала тошнота.
Валентин держался, не хотел переезжать в Москву – ну если только на несколько дней, по делам, даже за границей ему спокойней было, да и Александра слышать о переезде не хотела. Он по-прежнему обожал Сашеньку, но в душе росла обида, когда смотрел на Сёмкиных карапузов, один прямо копия Семёна, до смешного.
Не раз представлял, как бы складывалась их жизнь с Сашенькой, будь у них хоть один ребёнок. Всё свободное время ему бы отдавал, учил всему, что сам знает, девочке косички заплетал, а если пацан, учил бы его правильным мужиком стать и не прятаться за мамкину юбку. Только жизнь несправедливой оказалась: у Семёна два пацана растут, у него в доме тишина надоедливая и безысходная.
Он и погуливать начал, Москва кого хочешь совратит, девки со всей России на охоту слетались, как вороньё голодное. С ними и знакомиться не надо, сами подбегали в ресторанах, улучив момент, и совали бумажки с телефонами с плотоядной улыбочкой, а то и караулили у машин дорогих. Нюх у них на богатых мужиков, как у гончих. В расчёт ничто не бралось, есть жена или дети, главное – цели своей добиться и на содержание приличное пристроиться. Девки все красивые, цену себе знают, подороже свою молодость продать хотят. «И откуда они только взялись?!» – удивлялся Валя. Вроде в советских школах учились, скромность и девичья гордость им прививались. Что только времена с людьми делают?! Проституция всегда существовала, но не в таких же масштабах, что каждая вторая лёгкой жизни ищет, мечтает о состоятельном папике или об авторитете бандитском. Себя Валя не осуждал, дело обычное… Всегда мужику новизны охота, вот и у него такой момент настал. Увлечённости не испытывал – так, для удовольствия, как правило, на один раз. Осуждать-то не осуждал, но угрызения совести испытывал и начинал себя оправдывать как мог: мол, не одного его в этом вина, жизнь пресной стала.
А вот Семён, наоборот, в каждой точке своего пребывания имел по постоянной подруге и по надобности вызванивал – без особых кабаков и выгулов, правда, щедрый, и все его ждали с нетерпением. Сашу не забывал, но видел её редко, обычно на общих праздниках, в гости давно не захаживал – ноги не шли. Глаза не видят – сердце не болит. Иногда такая тоска накатывала, выть хотелось. Убедил себя, что всё оттого, что привык получать желаемое, и не в Александре дело. Добился бы своего, тут же бы и охладел. Не терпел неисполнимых желаний во всём. Присутствовала в этом некая недосказанность, и это бесило.