– Ты береги его, Сашенька, – говорила Алевтина, прощаясь. – У него же нет никого, ты да я и родня дальняя. А я ведь не вечно буду, дурная стала, устаю быстро, давление скачет, ноги отказывают. Если со мной, не дай бог, что случится раньше времени, только на тебя ему и опереться. Корю себя, что мало времени Валечке посвящала – работа, с работы приду – по хозяйству дел невпроворот. А он вечно по яслям, садикам да на продлёнках. Иногда так выматывалась, что и голос на него повышала и тряпкой гоняла за шкодства всякие. Уж как он стыдился маленький, что без отца рос! В городке нашем от людей ничего не скроешь. Как ни старалась его от сплетен уберечь, куда там, у баб языки длинные и злые. А он сумел авторитет у себя дома заработать, по сей день друзья добрым словом вспоминают. Если кто с какой просьбой обращается, никогда не откажет. Сестре моей двоюродной с Владивостока квартиру купил, ютились впятером в бараке. Сына её старшего в Москве водителем пристроил. Младшему в институт поступить помог. Своей классной руководительнице каждый год на День учителя огромный букет передаёт через наше городское начальство и большую коробку продуктов. Много добрых дел для города сделал. Хороший он, человечный. Ты храни его и не обижай по пустякам. Я ведь поначалу тебя невзлюбила, – хихикнула Алевтина и хитро прищурилась. – Думала, гордячка ты избалованная.
– Да что вы! Я к вам со всей душой… – начала было оправдываться Александра.
– Всё хорошо, доченька! Мой сын тебя любит, значит, и я любить должна.
Как в воду глядела Алевтина! Вернулась домой, пожила недельку и не перенесла инфаркта. Видно, много обиды за жизнь свою одинокую накопила, не выдержало сердце.
Стояла золотая осень, необычно тёплая. Бабье лето. Неслучайно, наверное. Валька ругал себя, что не заставил мать в клинику лечь на обследование: «Не уберёг!» Знал про её больное сердце, должен был за руку взять, насильно увезти и рядом находиться! А то на её отказ лишь плечами пожимал. Не думал, что так серьёзно всё. Александра сама сказала Вале, что поедет вместе с ним. Куда его одного отпускать, как мальчишка рыдал от такой новости. Никогда не видела его плачущим, знала, что и не увидит больше никогда. Любил Валентин мать редкой сыновьей любовью, всей душой был предан. Не мог представить, что однажды её не станет.
В церкви пахло ладаном, свечи торжественно переливались в полумраке. Саша боялась смерти, а Алевтину не испугалась – лицо у неё доброе было, добрее, чем при жизни, и только слышался голос, как бы издалека, тихий: «Нет у него никого, только ты да я!»
Похоронили Алевтину рядом с матерью, которую она и не помнила вовсе, в ту пору пятый год ей шёл, сестра старшая вырастила, тоже рядом лежала, одинокая была. А где отец Алевтины, Саша не знала, да и спрашивать было неудобно. Вот так и вернулся Валька в родные места – впервые с тех пор, как после армии в Питер укатил. Поминки устроили в ресторане. Народу много пришло. Все выпивали и слова добрые говорили. Особенно долго говорила сестра двоюродная из Владивостока, после каждой фразы всхлипывала и размазывала по лицу горькие слёзы. Они с Алевтиной очень дружны были в молодости, пока она не уехала вслед за мужем во Владивосток. Валя скупо промолчал все поминки, погружённый в свои мысли и воспоминания. Не узнал он родные места, изменился городок, разросся.
По обычаю, собрались на девятый день на кладбище. Выпили, помянули Алевтину. Глава администрации приехал Вальке руку жать за всё, что для народа делает.
– А с домом-то что?.. Может, приезжать когда будете?.. Лично прослежу и за могилкой, – суетился глава. – Нам вот площадка нужна спортивная, поле бы футбольное… Может, подумаете? Молодёжь спивается, заняться-то нечем… А из нашей глухомани только вы, Валентин, и выбились в люди.
– Дом отдайте нуждающимся, а с остальным подумаем.
Взял из дома только фотографии семейные да мамину кофту любимую, на память. На речку один сходил. Сел на бережок, как с мамой в детстве сидел, сорвал соломинку – и в рот. Перед глазами Алевтина стоит и так по-доброму улыбается, точно живая и молодая, какой он её мальчуганом помнил. Тряхнул головой, видение исчезло, тяжко на душе стало. Лёг навзничь, в небо голубое уставился. А по небу барашки белые плывут, и слышен шелест листвы на деревьях, птицы грустную песню поют, Алевтину поминают. К классной своей зашёл, дорогу не забыл. Подъезд всё так же пах кислыми щами, и все лестничные стены каракулями разрисованы.
– Как же ты теперь без матери, Валечка? Справишься? Ведь она твоя путеводная звезда была.
– Была и останется, – прохрипел Валентин, слёзы душили.
– Ты прости, что на похороны не пришла. Ноги болят, совсем выходить перестала. Спасибо, соседи помогают, и ты балуешь вниманием.
– Хотите, я вас с собой в Питер заберу?! У нас на даче места полно и уход достойный организую. Сиделку найму.
– Что ты, Валечка! Поздно мне переезжать. Здесь вся моя жизнь прошла, здесь и умру. А за заботу спасибо!
Она тихо утирала слёзы и нервно теребила в руках носовой платочек.
– Это я не плачу… не подумай… От старости глаза слезятся…