Семён страдал от собственного бессилия. Если бы он только знал, как всё обернётся! Он опять ждал от неё первого шага, от трусости перекладывая ответственность за своё предательство на неё. Он ненавидел себя и тупо не знал, что делать! Мучительно стремился в Питер, но там Валька по праву мужа не отходит от неё ни на шаг.
Позвонил отцу.
– Мне надо попросить тебя… Отец, это очень важно! Очень! Я напишу письмо Саше, ты передашь ей. Она в больнице, в тяжёлом состоянии…
– Семён, ты в своём уме?! Это же дурно! Я так и знал, что между вами что-то происходит!
Генрих Давыдович любил сына бесконечно, покрывал его с детства. Выгоняли из школы в девятом классе – он бил кулаком по столу в кабинете директора, называя того фашистом! Он готов был кинуть партбилет на стол во имя спасения своего отпрыска. Слава богу, армия пошла на пользу – Семён стал большим человеком, его гордостью! Но сейчас было совсем другое, здесь надо пожертвовать своей честью и достоинством.
– Скажи, ты так сильно любишь её?
– Пап… Больше, чем сильно! Я просто не живу! Понимаешь?! Нет меня! – Сёмка срывался на крик, и отцу стало страшно за сына.
– Пиши, я передам…
Первую неделю врач категорически запретил навещать Александру. Валентин приезжал по несколько раз в день, бесшумно бродил по коридору и каждый раз просил разрешения взглянуть на Сашеньку, хоть в маленькую щёлочку.
– Ну что мучаете себя, займитесь своими делами, сейчас ей не нужен никто, только вызовете внутреннее неприятие! – уговаривал лечащий врач – мужик, видно, свой, но строгий, не терпящий возражений.
– Мне так легче! – упорно твердил Валентин. – Ничего не могу делать, засыпаю с трудом, может, снотворное какое пропишете?
– Пропишу, пропишу… А хотите, в моём кабинете поспите пару часов, всё равно обход у меня, да и летучка потом минут на тридцать.
– Не откажусь, здесь точно засну рядом с ней.
– Да успокойтесь вы, молодой человек! Сильная она у вас, из таких, как говорится, гвозди делать, одна беда – ни слова не добиться, а это, знаете ли, в нашем деле вещь важная!
Валя полез в карман, отблагодарить хотел, тот замахал руками.
– Вы в своём уме, милый человек? Спрячьте, пожалуйста! Вы и так тут столько денег оставляете, и за палату люкс, и за лечение… У меня зарплата приличная, хватает!
«Хороший доктор – точно вылечит, не хапуга, а ведь знает, озолотил бы».
Через неделю разрешил посещения – сначала Валентину, а потом и родственникам. Валю было не выгнать из палаты, ухаживал как нянька-сиделка – подушечку взобьёт, одеяло поправит, за руку подержит. «Какой знакомый браслет… – подумал он. – Ведь видел где-то, а не вспомнить! У Саши точно такого не было, на отдыхе, наверное, купила».
Иногда чувствовал: надоел, раздражает, да и приступов боялся, – бежал в коридор и звал сестру что есть мочи.
– Ну не кричите вы так! Всех распугаете, не умирают от этого!
Потом пришёл Генрих Давыдович с Любочкой. С болью смотрел на Сашку, а сам шутил, бодрился.
– Ничего, милочка, скоро поправитесь! Вот сейчас Любовь чайку попросит у сестры…
Как только за супругой закрылась дверь, он протянул конверт, глаза отвёл: «Старый идиот, что же я делаю!» Саша схватила письмо и спрятала под одеяло.
Потом пили чай – ей не хотелось, ждала, когда уйдут, устала и думала только о письме.
Это было длинное, честное письмо. Семён писал, что испугался сам себя и своих чувств, не мог сдержать влечение к ней, не понимал, что происходит. Винил себя, что впутал её в историю, у которой нет решения, но обещал найти. Что, скорее всего, любит – ничего подобного раньше не испытывал. Признавался, что мог ещё остаться с ней хотя бы на пару дней, дела позволяли, мучительно хотел вернуться, с трудом шёл к самолёту и, если бы она позвонила и сказала «не уезжай», остался бы… Ему было хорошо рядом с ней, ни одна женщина не вызывала столько нежности. Писал, что глубоко сожалеет о том, что именно он стал причиной её болезни, а сам и приехать не может из-за Валентина.
Александра перечитывала письмо, представляя, с какой бы интонацией он всё это сказал ей в лицо, как бы то и дело поправлял свою непослушную чёлку, и слыша это мягкое «ша-а» в своём имени.
Вошёл Валентин.
– Прости, милая.
Она вздрогнула и повторила вслух по слогам:
– Ми-ла-я…
– Что с тобой? Ты, наверное, устала, и я сегодня задержался на совещании. Ну скажи, что тебе сделать приятного? Саш, ну не молчи!
Она смотрела ему прямо в глаза, с грустью и благодарностью. «Ну кому нужна эта любовь! И что это вообще такое? Одна боль! Любовь, которая однажды перерастёт в уважение и привязанность! Живут же люди без любви и называют свою нелюбовь уважением, и ничего!» Впервые за долгое время к ней вернулись чувства, и она горько разрыдалась на груди у Валентина. Он не мешал ей, это гораздо лучше, чем держать всё в себе, оно должно было вскрыться, как нарыв, и освободить Сашеньку от мучений. Гладил её по волосам, целовал мокрые щёки и укачивал как ребёнка на руках, пока она не успокоилась и не притихла.