Раздался громовой выстрел. Вылетев из ствола со скоростью более четырехсот метров в секунду, пуля из патрона «.44 магнум» пронеслась над головой старика, подняв прядь его густых белых волос, и продолжила свой путь, пока не врезалась в бронежилет одного из людей в черном, только что появившегося в конце коридора с поднятым автоматом. Пуля не пробила защиту, но от сильного удара тот отлетел назад на несколько метров с явно сломанным ребром.
Противник отполз в укрытие, ругаясь от боли. Меццанотте и Генерал услышали, как он вызвал по рации помощь и приказал отступать.
<p>5</p>Как долго я была заперта в этой бетонной клетке? Возможно, это реакция на страх и стресс, но я практически ничего не делала, только спала, что не позволяло мне следить за временем. Призрак кормил меня лишь один раз – на этот раз упакованной едой, пакетом вареной ветчины и пакетом «Риц», который, как мне казалось, был украден откуда-то, – так что прошло не больше суток, но мне казалось, что я просидела здесь целую вечность. Из-за того, что я лежала на жестком полу, не имея возможности хоть немного вытянуть ноги, у меня затекли лодыжки.
Бо́льшую часть времени мой тюремщик проводил снаружи. Когда он находился в комнате, то подолгу смотрел на меня с любопытством, в котором смешивались влечение и благоговение. По его лицу, необыкновенно жесткому и невыразительному, конечно, нелегко было догадаться, что у него на уме, но я чувствовала в нем колебания, как будто он находился в тисках внутреннего конфликта. Если Призрак обращался ко мне с подобием любезности или внимания, то потом, казалось, сожалел об этом. Незадолго до этого, например, пододвинул ко мне таз с водой и тряпку, кивнув, чтобы я воспользовалась ими для умывания. Под его взглядом я провела мокрой тряпкой по лицу, рукам и ногам. Он сначала кивнул, довольный результатом, а затем энергично тряхнул головой, словно пытаясь отогнать надоевшую ему муху. Или нежелательную мысль, которая засела в его мозгу… Когда Призрак выбежал из комнаты, я бы сказала, что он бежал именно от меня.
Его эмоции, которые время от времени достигали уровня моего стеклянного колокола, были элементарными, как у ребенка. Но, несмотря на это, я чувствовала в нем что-то еще – темный кипящий комок ярости, первобытной нечеловеческой жестокости. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного и была в ужасе.
Я предприняла еще несколько попыток поговорить с ним, в надежде, что если мне удастся наладить контакт, то ему станет труднее осуществить задуманное. Ведь я не забыла, зачем он меня похитил, и не питала иллюзий: он может решиться на действия в любой момент. Я не добилась от него ни единого слова, но теперь была почти уверена в том, что он понимает, о чем я говорю.
