Бабка Мотя каждое утро укрывала меня огромной периной и распахивала окно. Однажды я услышала звон капели по подоконнику и пение птиц. «Вот и весна… – подумала я. Значит, я скоро поправлюсь. Так сказал врач. А он-то знает наверняка». Это – я думаю – мне и придало сил, и я стала потихоньку самостоятельно одеваться, ходить в туалет, а не в ведро, и сама начала выходить на улицу.
К концу марта я стала помогать Моте по хозяйству – чистить картошку, резать капусту на щи, заваривать чай.
Как-то Мотя сказала, что зарплату мою приносят ей – какая-то женщина из школы. Но она никого ко мне не пускает – чего смотреть-то на чужое горе? Какая с этого радость?
Я кивнула и больше ни о ком не спросила: кто заходил или кто просто интересовался моим здоровьем…
В начале мая мы вместе с Мотей стали сажать огород – лук, редиску, щавель и петрушку. К концу мая приехал ее сын и начал копать землю под картошку – как всегда, позади дома.
И тогда я и услышала их разговор. Он бурчал и ругал мать.
– Сколько можно? Сколько будешь ходить за этой психической? На черта тебе эта калека? Кто она тебе? Чужой человек! С внуками не сидела, а тут… с чужой бабой сидишь и горшок за ней носишь! Гони ее в шею! Достала. Ну и что, что жалко и что никого у нее нет? Нам-то какое дело? Кто она нам, эта Лидка? Что мы про нее знаем? Откуда она? Ну и пусть валит к себе в деревню. Слышишь, что я говорю? Вот пусть и валит! Через неделю, слышишь? А в дом я квартирантов пущу! Ты поняла?
Мотя что-то отвечала ему, а что – я толком не слышала. Оправдывалась, наверное. А он бросил лопату и сплюнул:
– Ты, мать, меня поняла? Две недели даю! Поняла?
Я слышала, как хлопнула калитка и раздался звук мотора.
«Надо уезжать, – подумала я, – собираться и уезжать. Иначе этот упырь сживет мою бабку со света».
Я встала, открыла шкаф и начала бросать в чемодан свои вещи.
Вошла бабка Мотя, увидела эту картину и вырвала у меня чемодан.
– Сиди уж! – сурово сказала она. – Ишь, собралась! Подумаешь… высказался! Дом-то мой! И плевала я на того дурака! – И горько добавила: – Весь ведь в отца. Такая же сволочь жестокая…
Я села на кровать и разревелась. Опять я одна. Зачем я выжила, Господи? Зачем ты оставил мне эту жизнь? Чтобы я и дальше так мучилась? Чтобы снова страдала?
Ну по-че-му? Почему у других – родители? Дети, мужья? Родня – близкая и далекая? Друзья и соседи?..
Вот только у меня – никого! Сама виновата? Или Бог назначил меня несчастной? Есть же на свете счастливые и несчастные, да?
Правильно, есть. Кому что досталось. Какой билет и какая судьба. Мне вот – такая.
А почему? Да никто не ответит.
И все-таки я решила остаться. Потому что понимала: ехать в деревню я не могу. Уехать куда-нибудь – на такие подвиги у меня просто нет сил, я не способна сейчас на такое – это я понимала. Так, повозиться на кухне или в саду – это да. А вот собраться и уехать подальше и там начать новую жизнь… Нет, пока не могу. Я рассчитываю свои силы. А этот упырь перебьется! Ничего, подождет! Вот только окрепну и чуть станет полегче…
Уволюсь, рассчитаюсь, попрощаюсь. Правда – с кем? Со своими коллегами? Чтобы разглядывали меня, как чучело из Кунсткамеры? «Ах, жива? Ноги носят? Смотрите, а выжила!.. Вот ведь живучая!»
Конечно, я уеду отсюда. Убегу, как только смогу. Страна-то большая! Где-нибудь да примкнусь, пристану к какой-нибудь пристани, пришвартуюсь у бережка.
Снова сниму угол, устроюсь на работу, приживусь. Зацеплюсь – не привыкать! Уеду подальше – возможно, в Сибирь, на Алтай. Или на Дальний Восток. Перечеркну свою прежнюю жизнь, сожгу черновик и – с белого листа, все сначала. Назло вам всем, слышите! Вам – жить, а мне – на тот свет? Ага, не дождетесь! Чести больно много для вас!
После этого решения мне стало легче. Я послала подальше Мотиного сына и сказала ему, что уеду не раньше конца августа – так мне удобно.
А он в ответ только хмыкнул, сказал, что я – стерва и что все мне по заслугам, и, хлопнув калиткой, уехал, воняя выхлопами своего мотороллера.
Я почти успокоилась и стала ждать августа. Сил у меня прибавлялось с каждым днем – только не знаю, была ли я этому рада…
В город не выходила – боялась кого-нибудь встретить. Однажды пришли с работы, и баба Мотя снова не пустила, сурово сказала, что я отдыхаю и нечего тут шастать!
Коллеги принесли передачу: банку сока, бутылку «Кагора» для укрепления сил и пакет лимонов – редкость в наших местах.
Я боялась отъезда – ждала и боялась. Куда я поеду? В какие края? Можно было бы завербоваться на Север и там накопить какие-то деньги, но… Сил у меня все еще было совсем мало, и я понимала, что работник из меня никакой.
По ночам я разглядывала карту России и… размышляла.
Однажды сказала Моте, что собираюсь уехать. Она заплакала, но я увидела в ее глазах и облегченье. Видимо, сынок доставал ее лихо. Мотя сказала, что скопила мне немного денег – из тех, что приносили с моей работы. «Ну вот, – подумала я, – значит, тому и быть: деньги на билет уже есть… осталось только придумать, куда я поеду. Продумать маршрут. А может, махнуть на юга? В теплых краях и выживать будет легче. На море!»
