Решив поступить именно так, я оживилась. В голове крутился Таганрог – родной город любимого Чехова. Все, решено! Через пару недель возьму билет и рвану!
А в конце июля баба Мотя попала в больницу. Подскочило давление, и бедная моя Мотя свалилась прямо в саду. Не мудрено – она со мной, конечно, устала.
«Скорая» увезла ее в нашу больницу, а я осталась одна.
Назавтра я отправилась к Моте. Мне было страшно – все-таки первый выход в свет, как говорится.
Шла я медленно, осторожно, то и дело оглядываясь по сторонам.
Моте, слава богу, было полегче, и она мне очень обрадовалась. Я покормила ее, напоила и пообещала, что завтра приду опять.
А Упырь, ее «милый» сынок, у матери не появился.
Я быстро шла домой, настроение у меня было приподнятым. И не могла себе даже представить, какой «сюрприз» меня ждет. Какое испытание ждет меня снова. Видимо, кому-то показалось, что мне еще мало…
Войдя во двор, я остолбенела: повсюду были разбросаны мои вещи. Прямо на земле валялись мои жалкие кофточки, юбки и платья. Валялись босоножки и сапоги. Накануне прошел дождь, и земля была вязкой и мокрой. И все мои бедные вещички, купленные с таким трудом, были не просто измазаны жирной грязью, они были втоптаны в нее. У крыльца валялся и чемодан, открыв свой потрепанный зев. Я не могла сдвинуться с места. Воры? Кто-то проник в дом и… Устроил дебош? Да кто? Местная пьянь к старухами не лазает – понимают, что брать у них нечего. Подростки, хлебнувшие дешевого портвейна? Господи, да зачем же вот так? Кому было нужно втоптать не только меня и всю мою жизнь, а втоптать и мои жалкие тряпки? Унизить меня еще сильнее, еще больнее?
Я не замечала, как по моему лицу текли бесконечные слезы. И в этот момент на крыльце показался Упырь – Митька, Дмитрий Акимович, ненаглядный сыночек моей бабки Моти.
На его злющей и красной морде появилось удовлетворение:
– Ну что? Пришла, гадина? Ну, давай! Собирай свои тряпки! И в милицию, следом за мной! Что молчишь? Слышишь, что ли?
– Что ты наделал, сволочь? – спросила я еле слышно. Голос мой сел и охрип. – Да это я сейчас милицию вызову! И тебя, гад, упекут! За хулиганство! Тварь ты!..
– Меня? – осклабился он. – Ну, здесь ты ошиблась! Это тебя упекут – воровка ты чертова! Ограбила бабку, зараза?
И он вытащил из кармана тощую пачечку моих зарплатных денег, собранных теткой Мотей.
Моих денег! С моих больничных листов.
– То-то! – довольно хмыкнул он, засовывая деньги к себе в карман. – Вот ты и «присядешь», зараза! Бабка за ней, как за дочкой ходила – горшки выносила! А эта тварь старуху ограбила! Похоронные прибрала и себе под подушку заныкала! Мать копила всю жизнь – на кладбище и на поминки!
– Это мои деньги! – твердо сказала я. – Спроси у матери – она подтвердит!
– Ага, разбежался! Счас свидетелей соберу! И премию тебе выпишу! А ну вали отсюда, зараза! Если не хочешь встречи с ментами! Вали, я сказал!
Я нагнулась, чтобы собрать свои вещи. А Мотин сыночек наклонился и швырнул в меня чемодан. Я села на мокрую землю и… завыла в голос. Волчицей завыла. Я кляла судьбу и небеса, а эта мразь закрыла дверь в дом и врубила радио – на всю мощь, чтобы заглушить мои крики.
Кое-как я поднялась, побросала, что смогла в чемодан и медленно пошла по улице. Куда я шла? Я не знала. Голова была пустая – точнее, чугунная, каменная, тяжеленная. Ни одной мысли – совсем…
Я шла по окраине, волоча за собой чемодан, и проклинала судьбу. Я всем пожелала тогда смерти: Димке с Машей, Валентину с Ларисой, Упырю этому, Ларискиной матери, сообщившей блудной дочери про мое счастье.
Я ненавидела всех! И даже Дину. Она ведь ни разу не пришла ко мне, ни разу не вспомнила! Хотя… что взять с ребенка? Но я ненавидела тогда и ее, эту несчастную девочку.
На улице уже совсем стемнело, и снова начал накрапывать дождь. Где-то вдали блеснула зарница, и молния на миг распорола темное, чернильное небо. Громыхнул гром, и все опять стихло. Я села на какую-то лавку и закрыла глаза.
Потом прилегла и, наверное, уснула.
Проснулась от холода и дождя. Я открыла чемодан, чтобы найти что-то сухое. Но все вещи были грязные, мокрые и воняли куриным пометом.
Я огляделась: сидела я в каком-то дворе возле большого дома, глядящего на меня горящими, яркими окнами. Я видела светильники, горящие теплым, домашним светом. Занавески на окнах, голубоватый свет от телевизоров, силуэты людей.
Все они были дома – в своих квартирах. Со своими родными. Ужинали, пили чай, смотрели телевизор и разговаривали друг с другом.
А я сидела одна, под дождем, промокшая и замерзшая, с чемоданом грязных вещей и мечтала о горячем душе, стакане чая и бутерброде.
Не правда ли, странные и почти несбыточные мечты в начале двадцать первого века? Не в самой, заметьте, глуши – не на краю света ведь, да? Не в тундре, не в пустыне, не в кратере вулкана! Да рассказать кому – не поверят, чтобы человеку некуда было пойти. Чтобы у него никого не было – никого на всем белом свете!
Но… Когда Господь закрывает дверь, он всегда приоткрывает окно.
